приобрести электронное издание текста
возврат к библиографии
Дождь бодро барабанил снаружи, то затихая, то вновь прибавляя звук, как будто кто-то там на небесах крутил для забавы ручку настройки. Громко — по искореженным листам кровельной жести, глухо — по клочьям стекловаты и обломкам пенопласта, звонкими всплесками — по озерцам луж.
— Сколько уже фляг налил, Шули? Не обопьешься? — насмешливо поинтересовался Влади Каплан.
— Сколько ни налил, всё выпьем! — огрызнулся Шули Авгин, плотный круглолицый тайманец, и привстал, поправляя выставленный в окно пластиковый раструб большой самодельной воронки. — Когда еще такого ливня дождемся? Давайте свои, а то мои уже под завязку! Давайте, давайте, такая вода пропадает! Неужели не жалко?
Он бережно высвободил из-под воронки полную до краев флягу и тщательно закрутил колпачок. Теперь струйка дождевой воды стекала из раструба на пол, впустую. Трое других солдат переглянулись. Шули принципиально пил только дождевую воду, запасаясь ею при любой возможности. Что и говорить, содержимое доставляемых извне канистр уже в первый день не отличалось особо приятным вкусом, а к концу недели и подавно.
Да, это тебе не из домашнего крана, никто не спорит. Но мы ведь и не дома, можно уже и попривыкнуть к привкусу затхлости, ничего особенного. Есть вещи похуже — например, пять суток безвылазно в тесной кубышке бронетранспортера, вместе с дюжиной таких же бедолаг, потеющих, воняющих, оправляющихся прямо под носом у соседей, без возможности не то что помыться — высунуться наружу. А тут — снабженческая вода ему не пьется! Ну не анекдот ли? Совсем рехнулся пацан… Впрочем, все здесь давным-давно чокнутые — каждый по-своему, кто в чем, кто больше, кто меньше.
— Командир, давай флягу!
Эйтан Саада отрицательно помотал головой:
— Не, Шули, у меня там кола.
Несколько бутылей кока-колы они надыбали в разбомбленной бакалее на ближнем углу улицы — вернее, того, что осталось от улицы. Взяли, несмотря на строжайший запрет брать что-либо местное — уж больно жажда замучила.
— Да вылей ты эту трефную бурду к чертовой бабушке! Я ж тебе чистейшую воду предлагаю, прямиком с небес! Божье шампанское! Ну?..
— Какое шампанское, какая чистейшая? Где ты видел нынче чистоту, Шули? — подначил Авгина четвертый, Влади Шехтман, по прозвищу Шиха. — Сплошь радиоактивные осадки с непредсказуемым результатом! В твоем случае, кстати, последствия уже налицо. Вернее, на лице. Вернемся, посмотрись в зеркало — у тебя, похоже, на лбу третий глаз проклевывается.
Все, кроме Авгина, рассмеялись. Шули пожал плечами:
— А я и не против. С тремя даже сподручней. Не хотите, как хотите. По мне так лучше радиоактивный дождь, чем радиосортирная арбанская кола.
Он снова привстал, чтобы сдвинуть в сторону свой импровизированный водосборник.
— Ты это… особо не высовывайся, — сказал Эйтан. — Снайперы только того и ждут. РПГ у них тоже хватает — влетит такая дура в окно — будут нам лишние глаза в каждом лобешнике.
Четверо милуимников сидели на полу, вытянув вперед ноги и привалившись спинами к стене в промежутках между оконными проемами. Комната, заваленная битой штукатуркой и обломками перекрытия, некогда служила гостиной в большой, фешенебельной по здешним меркам квартире. Дождь слегка приутих, словно обидевшись за отказ предпочесть его дармовую воду трофейной коле.
Эйтан передвинулся поближе к углу, к зияющей там дыре от танкового снаряда и осторожно выглянул наружу. Ливень прибил оставшуюся после бомбежек пыльную взвесь, и теперь можно было хорошо разглядеть вспоротый армейскими бульдозерами асфальт улицы и развалины зданий на ее противоположной стороне. Еще дальше, за оставшимися от городского квартала грудами мусора, угадывалась серая туша моря, придавленная ко дну столь же серыми тушами облаков.
В этом унылом одноцветном пространстве не было ни души, если не считать прячущихся в подземных норах боевиков и прочесывающих район солдат Армии Обороны Страны. Так называемые мирные жители покинули квартал неделю-другую назад; одни — вняв заблаговременным предупреждениям военной пропаганды, другие — завидев убедительные маневры бронетехники в дальнем конце улицы. Вообще-то “мирными” тут можно было назвать лишь четвероногих обитателей, то есть крыс, осликов, кошек и собак — вот эти действительно страдали ни за что. А что касается двуногих существ, то опасность исходила в Cекторе от любого, включая детей, женщин и стариков.
Об этом красноречиво свидетельствовали покинутые жилища здешних обитателей. Редкая квартира нижнего этажа не располагала тщательно замаскированным подземным тайником с калашами, гранатами и взрывпакетами. Кое-где попадались и люки, ведущие в темноту, в разветвленную многоуровневую сеть туннелей. Оставлять за спиной нору, из которой в любой момент мог высунуться боевик с оглоблей РПГ на плече, мягко говоря, не рекомендовалось. Обнаружив очередной вход в преисподнюю с уходящей вниз стремянкой, милуимники вызывали специалистов-туннельщиков для обследования и запечатывания дыры, а сами шли дальше, наверх, поскольку прочесыванию подлежало всё здание, от подвала до крыши.
Военная разведка собирала и рассматривала любые обрывки информации, складывая из них картину поиска живых и мертвых заложников, похищенных и увезенных в Сектор во время прошлогодней резни и погромов в приграничных городах и поселках застигнутой врасплох Страны. По этой причине милуимники Тридцать Восьмого батальона Шестой резервной бригады, разбившись на четверки и поделив между собой очищенный от врага квартал, тщательно осматривали полуразрушенные дома, переходя с этажа на этаж, из квартиры в квартиру, из комнаты в комнату в надежде обнаружить хоть какой-нибудь след или намек на него.
Кому-то везло в этом смысле больше, кому-то меньше. Рекордным считался результат сержанта из смежной роты, обнаружившего останки одного из заложников в морозильном шкафу обычной на вид квартиры. Ее сбежавшие к тому времени хозяева тоже относились к “мирным”, то есть мирно готовили еду, мирно сидели за семейным столом и мирно возились с своими мирными малыми детьми — в то время как тут же, в кладовке, лежало предназначенное на продажу тело, раскиданное для удобства хранения по нескольким черным пластиковым мешкам для мусора.
По-видимому, отец семейства был в числе многотысячной волны “мирных” жителей Сектора, которые в надежде поживиться хлынули вслед за отрядами своих боевиков на беззащитные улицы приграничных поселков. Возможно, он тоже убивал и насиловал — но только по ходу дела, в рамках общего восторга, поскольку главная цель была все-таки сугубо утилитарной: унести домой, к жене и детям, как можно больше трофейного добра.
Ну а труп погибшего солдата — это, пожалуй, самый ценный трофей — особенно, если удается в целости отбить его у прочих ”мирных”, а затем, сохранив добычу на обратной дороге, доставить ее домой, к морозильному шкафу. Задача непростая, поскольку желающих позариться на чужой кусок хватает. Могут и отнять — если не всё, то какую-нибудь значительную часть — к примеру, ногу, а то и голову. Хорошо, когда удается отделаться чем-то небольшим — скажем, кистью руки, или совсем по минимуму — пальцем. Палец-то с его отпечатками тоже можно продать за тысчонку-другую; а уж полный комплект точно стоит никак не меньше миллиона…
Как ему удалось это провернуть — захватить, привезти, отбиться от других мародеров? Вряд ли “мирный” владелец морозильного шкафа справлялся с этими сложностями в одиночку — наверняка взял на подмогу старшего сына-подростка. Сержанту, который нашел пластиковые мешки и заглянул в них, понадобилась затем помощь психолога и длительный отпуск — в часть парень так и не вернулся. Что именно он там увидел, не сообщалось, но, судя по просочившимся в батальон слухам, тело, скорее всего, не везли в кузове, а волокли за машиной или за мотоциклом, так что и картина была соответствующей.
Похвалила ли мужа-добытчика добропорядочная “мирная” жена? Или, напротив, упрекнула за неподобающее использование морозилки? И где он расчленял свой страшный трофей — дома или во дворе, на глазах у завистливых соседей, от которых все равно ничего не скроешь? И с каким чувством покидал потом квартиру, сожалея, что так и не рискнул выставить на продажу столь многообещающее сокровище? Почему не рискнул, понятно: за любые контакты с евреями — пусть даже такие, торговые — здесь карали публично и жестоко, автоматной очередью в затылок, раздробив сначала стальными ломами все четыре конечности.
В части не утихали разговоры на эту тему, что, в общем, объяснимо: одно дело услышать о чем-то в новостях и совсем другое — самому стать участником новости — особенно, такой. И неважно, что рота соседняя — батальон-то ведь тот же. И с сержантом с этим столько раз на одном плацу стояли, в одних душевых мылись, в одной столовке одними словами проклинали одну и ту же надоевшую армейскую жратву… В общем, считай, что ты как будто сам в тот мешок заглянул; заглянуть-заглянул, а персонального психолога не получил, не говоря уже об отпуске. Хотя некоторым любителям дождевой воды — не будем указывать пальцем — явно не помешала бы основательная беседа с мозгоправом.
Четверка лейтенанта Эйтана Саады мало отличалась в этом смысле от остальных — ни по темам ленивых разговоров в томительные часы бездействия, из которых, большей частью, и складывается армейская служба повсюду, даже на войне, ни по напряженному вниманию, с которым они осматривали покинутые комнаты “мирных”, одновременно и надеясь, и боясь обнаружить следы похищенных соплеменников, приметы их мучений, их судорожного выживания, их боли и смерти.
Шули Авгин худо-бедно знал арбанский — и не только устный, из семьи, от бабушки, так и не выучившей иврит, но и письменный — по своей профессии строительного подрядчика, где ценилась редкая способность разбираться в накладных и договорах, написанных крючковатой волнистой вязью. Пока товарищи простукивали стены и переворачивали детские кроватки, под которыми “мирные” родители особенно любили хранить связки гранат и коробки с патронами, Шули брал с полки какой-нибудь школьный учебник, раскрывал и непременно обнаруживал там очередные доказательства того, что не нуждалось в доказательствах.
Географические карты, фиксирующие полное отсутствие Страны, ее городов и поселков. Арифметические задачи на вычитание, начинающиеся со слов “Благородный шахид вошел в автобус, где ехали…” и заканчивающиеся вопросом “Сколько евреев осталось?” Жизнеописания прославленных героев интифады и прочих достойных образцов для подражания. Книгу, с чьей серой обложки смотрело знакомое лицо с косой челкой и квадратными усиками — арбанский перевод “Майн Кампф” встречался здесь едва ли не чаще учебников — или, что вернее, был одним из них.
— Мирные, командир? — вопрошал Шули, потрясая очередной находкой. — Это, по-твоему, мирные? Все они нацисты — все до единого!
— Кончай, Шули, сколько можно… — устало отвечал Эйтан.
— Сколько нужно, столько и можно! — зло парировал Авгин. — Пока не поймешь! Ты и твои леваки! Нацисты везде одинаковы — и в домах, и в туннелях. А вы их кормите, эвакуируете, в палатках селите.
Эйтан вздыхал с досадой:
— Ну какие нацисты, братан? Там дети… бабы беременные… ты что, будешь стрелять в малого ребенка? Нет ведь, правда?
— Как будто нацист не может быть маленьким! — кричал Шули. — И беременным! Всех их на хрен! На хрен, вместе с ихним Гитлером!
Он бросал на пол серую книжку, расстегивал ширинку и принимался яростно поливать беззащитную физиономию фюрера, испытывая при этом сразу два вида облегчения. Эйтан и оба Влади переглядывались, заблаговременно отойдя в сторонку, чтоб не попало и на них. Младший брат Авгина погиб в первый день войны, в безнадежном бою пяти бойцов бригады “Голани” против полусотни арбанских боевиков, вооруженных калашами, гранатометами, наплечными ракетами и неограниченным запасом огня.
Голанчики отстреливались, пока их не забросали гранатами. Забросали, а затем, изрешетив уже мертвые тела автоматными очередями, уволокли в Сектор. Возможно, сейчас останки Шулиного брата тоже лежат, разобранные на куски, в чьих-то “мирных” холодильниках. Что возразишь другу в такой ситуации, как успокоишь? Можно, конечно, доложить комбату, чтобы и в самом деле задействовал мозгоправа, вот только не было бы от этого еще хуже. Начальство ведь непременно отправит Авгина домой — от греха подальше, чтобы не учинил этого своего “всех на хрен”. Поди поручись, что он и дальше будет поливать лишь “Майн Кампф” из ширинки, а не “мирных” из пулемета.
Комбата можно понять — ему в этом случае предстояло держать ответ. Но кто подумает о Шули? Что он будет делать дома, в отрыве от своей части, давно ставшей частью его существа, его разломленного напополам сердца? Интуитивно ясно: пустит себе пулю в рот — вот что — как уже сделали несколько других похожих на него ребят. В новостях-то об этом ни слова, но вездесущий “капитан Шмуати», как именуется в армии сам собой распространяющийся слух, моментально докладывает о таких вещах всему свету — и кому надо, и кому не надо. Ну и вот: как бы не получить такой же доклад и о Мешуламе Авгине, о нашем родном Шули, с которым столько всего пройдено…
Нет уж, нет уж, лучше сейчас потерпеть, чем потом каяться. Ну, шизанулся парень больше обычного, бывает… Ну, мочится на этого серого Гитлера — а что его — целовать? Ну, перешел на дождевую воду — подумаешь, экая беда: вон, веганы вообще одну траву жуют… К тому же, все эти странности не на пустом месте, причина уважительная. А уважительную причину можно и уважить. Короче, ничего страшного, как-нибудь переживем, правда, Влади? Конечно, братан. Переживем. Нет проблем.
Честно говоря, из двух Влади полностью нормальным Саада признавал лишь Каплана, потому что Шехтман, он же Шиха — тоже был пришиблен некоторым не столь заметным прибабахом. Причем “прибабах” Шихи выглядел куда опасней страсти Авгина к дождевой воде. Влади Шехтман сдвинулся на почве — вернее, на клинке катаны — японского меча, найденного ими в одной из “мирных” квартир. Шиха снял оружие со стены, где оно висело между портретом главного местного шейха и изображением Золотого купола мечети на Храмовой горе. Снял, осмотрел и подозвал Эйтана.
— Глянь-ка, командир…
Ножны украшала затейливая гравировка ивритскими буквами.
— Знаешь, что это?
Эйтан пожал плечами:
— Видимо, имя. Какой-то Хаим. Не иначе, тоже утащили из какого-нибудь поселка…
— Не “какой-то”… — сердито перебил Шиха. — Профессор Хаим Бар-Он. Вел у нас курс японской культуры. Эту катану ему подарили на Окинаве. Мужик провел там два года. Большой был специалист по Дальнему Востоку.
— Был?
— Был, — кивнул Влади Шехтман. — В тот день у него гостила дочка с семьей. Сначала убили его и зятя. И хорошо, что так — не увидел, что людоеды делали с дочерью и со старшей внучкой… А внука-младенца они…
Голос Шехтмана прервался.
— Не надо, Шиха… — попросил Эйтан.
— Ладно, не буду… — снова кивнул тот. — Но катану надо вернуть.
— Вернем, вернем… Вместе с прочим добром. Много уже набралось.
Им действительно нередко попадались вещи, утащенные “мирными” мародерами из распотрошенных, залитых кровью еврейских домов: подсвечники и ханукии, кубки и указки, субботняя посуда и пасхальные скатерти, столовое серебро с семейной гравировкой, золотые шестиконечные звезды… Помимо этого, хорошо заметного, “мирные” наверняка унесли и много чего другого, но брать на возврат разрешалось лишь то, что казалось бесспорным. Катана, несомненно, относилась к этой категории, вот только Шиха не спешил расставаться с ценной находкой.
Носил ее за спиной, холил и лелеял, протирал оружейным фланелитом, со свистом рассекал клинком беззащитный воздух или просто любовался своим отражением в сияющем зеркале прославленной японской стали. Он занимался этим каждую свободную минутку — короче говоря, проявлял явные признаки помешательства.
Месяц тому назад они снова ночевали в бронетранспортере, внутри мигнана — прямоугольника из четырех песчаных насыпей, возведенных армейским бульдозером для защиты от снайперов и от РПГ. Как и положено в таких позициях, установили поочередное дежурство — внешнее, рядом с машиной. Эйтан сменил Шиху в три часа ночи. Минут через десять он заметил движение на гребне одного из валов, вскинул автомат, но тут же возблагодарил Всевышнего за то, что Тот не дал ему открыть стрельбу сразу, не разобравшись: с насыпи, вытянув вверх руки, спускалась в мигнан девочка лет десяти.
Что-то умоляюще лопоча, она приближалась к Эйтану. Не опуская винтовки, Саада соображал, как поступить. Утомленная голова реагировала туманно. Вообще-то с детьми в Секторе приходилось общаться намного чаще, чем с взрослыми — если, конечно, можно назвать это общением. Дети подходили за сэндвичем, за шоколадкой или за пачкой халвы и, получив желаемое, тут же убегали, не забывая отблагодарить солдат звонкой очередью арбанских ругательств.
Шули детскую “благодарность” понимал, но переводить отказывался:
— Вам расскажи, так вы и давать им перестанете…
— Что, Шули, настолько плохо?
— Да ну, ерунда, — отмахивался Авгин. — Дети есть дети, что с них возьмешь? Мои сорванцы еще круче ругаются…
Незваная гостья меж тем подошла почти вплотную. Платьице, платок, кроссовки и никаких признаков чего-либо дурного, вроде пояса, ножа или гранаты. Можно расслабиться. Эйтан опустил автомат и пошарил в кармашках разгрузки. Как назло, там не нашлось ни жвачки, ни конфеты.
— Извини, подруга, — сказал он. — Нет ничего, совсем пустой. Приходи завтра, может, больше повезет…
Он не успел закончить начатую фразу, потому что девчонка обеими руками вцепилась в ствол автомата.
— Ты что, сдурела? — удивленно проговорил Эйтан, делая шаг назад и со всей осторожностью подтягивая к себе винтовку. — Эта штука стреляет… Пусти!
Какое там… Девочка всей своей тяжестью висела на стволе М-16 — теперь уже ничего не лопоча, а молча и непреклонно уставив в лицо лейтенанта черные дыры неестественно расширенных зрачков. Вкололи ей что-то? Но зачем… Эйтан повернул голову влево и сразу понял, зачем: уже перевалив через насыпь, к нему бежал боевик с калашом наперевес. Больше не церемонясь, Саада пинком оттолкнул арбанку; отлетев на два-три шага, она упала, но тут же вскочила и снова бросилась на него, суматошно прыгая вокруг и хватаясь обеими руками за винтовочный ствол.
Время вдруг споткнулось и почти остановилось, как будто девчонка повисла еще и на секундной стрелке. Как во сне, словно наблюдая за происходящим со стороны, Саада передернул затвор автомата, если энергичное слово “передернул” подходило к этому ужасно медленному и, видимо, уже бесполезному движению. Само собой, боевик не стал ждать; он открыл стрельбу на бегу — длинной громовой очередью — наобум и не очень-то целясь.
К несчастью девчонка оказалась в тот момент между Саадой и арбаном, как раз на линии огня. Очередь из калаша снесла ей полчерепа, другие пули прошли насквозь, на излете ударив маленькими злобными кулачками в бронежилет лейтенанта. Девочку бросило вперед, на него; даже умерев, она продолжала цепляться за ствол — теперь уже действительно мертвой хваткой. Рявкнув в очередной раз, калаш вдруг поперхнулся, и боевик, остановившись в десяти метрах от Саады, принялся лихорадочно дергать рукоятку затвора.
“Перекос…” — понял Эйтан. Теперь его жизнь, сохраненная чудом и телом накачанной наркотиками арбанки зависела от того, кто окажется проворней. Кто раньше: он ли высвободит М-16 из мертвых девчоночьих тисков или боевик справится со своим закапризничавшим калашом? Саада подавил желание нажать на спусковой крючок и, нагнувшись, стал разгибать скрюченные пальцы.
Тут-то и выскочил из тени бронетранспортера дорогой друг и соратник Влади Шехтман по прозвищу Шиха. Он бежал через площадку мигнана семенящим самурайским шагом, и воздетая ввысь катана профессора Хаима Бар-Она поблескивала у него над головой всполохами дальневосточных зарниц. Завороженный этим зрелищем, Эйтан выпрямился; почувствовав неизбежное, оцепенел и арбан. Шиха взвизгнул, молнией сверкнула сталь, боевик выронил автомат, подогнул колени и рухнул, распавшись на две отдельные части. Удар катаны разрубил его напополам — от левого основания шеи до правого бока.
— Вот, — удивленно произнес Влади, как будто суммируя результаты съемки дубля для голивудского фильма, и повторил уже тверже, повернувшись к сбежавшимся на шум стрельбы товарищам: — Вот.
Как выяснилось потом, Шиха, верный своей одержимости, занимался отработкой самурайских движений на противоположном краю мигнана. Занимался — вместо того чтобы мирно спать в бронетранспортере, как все остальные нормальные люди. Занимался — и дозанимался до применения знаний на практике.
Впрочем, назвать остальных нормальными было бы явным искажением реальности, и любитель дождевой воды Шули Авгин доказал это Эйтану, отведя его в сторонку уже на следующий день.
— Слышь, командир, — сказал он, понизив голос, чтобы не услышали другие. — Ты ничего странного вчера не заметил?
— Я не заметил ничего, что было бы нормальным, — честно ответил Саада. — Тут всё странное, Шули. Включая тебя, меня, Шиху и нас всех.
— Да нет, — с досадой отмахнулся Авгин. — Что мы тут все ку-ку, это как раз понятно. Я о другом…
Он осмотрелся по сторонам и вовсе перешел на шепот:
— Я имею в виду арбанона, которого Шиха разрубил. Ничего странного?
Эйтан пожал плечами:
— Ну да, круто. Как в кино.
— Тьфу ты! — раздраженно фыркнул Шули. — При чем тут кино? Ты видел, что у него внутри?
— У кого, у арбана? — переспросил Саада.
— Да тише ты… — шикнул на него Авгин и снова зыркнул по сторонам. — Я посмотрел и обалдел, реально обалдел. Ну, думаю, снова! У него там внутри глина, командир. Глиняный комок вместо сердца. Представляешь? Ну что ты так на меня уставился? Я не сумасшедший, я правду тебе говорю.
Эйтан растерянно покачал головой. Безумие безумием, но всему есть предел. Пристрастие к дождевой воде — еще куда ни шло, но глина внутри убитого боевика — это уже, знаете, слишком. Совсем бедняга Шули с катушек слетел. Может, и впрямь пора уже доложить по начальству? А с другой стороны, кому вред от этого нового заскока? Никому, если разобраться…
— Погоди, — сказал он. — Ты говоришь “снова”. Что, это уже не впервой? Были у тебя и другие глиняные арбаны?
— Не, других не было…
Эйтан облегченно вздохнул: однократный приступ паранойи — еще не болезнь.
— Арбанонов не было, — продолжал между тем Авгин. — Зато наши были. Помнишь того подполковника, которого взрывом на куски разорвало? Так там то же самое. Снаружи вроде бы человек, а внутри глина. Может и еще кто попадался, но попусту врать не стану — чего не видал, того как бы и нет. Сам понимаешь, не всякая рана на разрыв, не у всякого мертвеца нутро наружу. Но эти два случая — без обмана, я тебе точно говорю. Не веришь?
Он уставился на Сааду с беспомощным ожиданием ответа, реакции, разумного объяснения. Так ребенок глядит на взрослого, желая удостовериться, что грозное рычание за окном не несет никакой угрозы, что его источник — не опасное злобное чудовище, а что-то мирно-понятное — например, газонокосилка. В таких случаях лучше всего взять малого на руки и вынести на крыльцо: мол, давай вместе посмотрим, убедимся, что все в порядке. Видишь: это вовсе не людоед…
Эйтан дружески хлопнул Авгина по спине.
— С чего вдруг не верить, братан? Это ж ты, родной, не какой-нибудь чужой какер. Верю, конечно, верю. Но хотелось бы самому тоже убедиться. Давай так: когда ты в следующий раз на такое наткнешься, сразу зови меня, вместе посмотрим. А потом уже можно и комбату показать…
— Не, — покачал головой тайманец. — Комбату лучше пока не показывать.
— Почему?
Шули вздохнул:
— Почему-почему… Вдруг он тоже такой. Он у нас без году неделя. Лучше пока поберечься, пока не узнаем, кто он и откуда. Но тебя позову, обещаю.
На том тогда и порешили, и с тех пор, слава Богу, рецидивы паранойи с Авгиным не случались — по крайней мере, в том, что касается глины. Хотя воду он пил по-прежнему исключительно дождевую.
Снаружи, словно подслушав мысли Саады, снова зарядил дождь и быстро усилился, пузырясь крупными оспинами на спинах морщинистых луж. Приползшая с моря туча мокрой периной накрыла городские развалины, занавесила остатки дневного света тяжелой портьерой ливня. Эйтан отвернулся от своей амбразуры.
— Ну и чего ты там высмотрел? — поинтересовался Влади Каплан.
Лейтенант зевнул и поднялся с пола.
— Ничего. Видимость нулевая… Пойду-ка попробую погадить. Вот пойми эту армейскую жратву: то понос, то запор.
— Зато разнообразие, не соскучишься, — хмыкнул Шиха, любуясь отражением в зеркале профессорской катаны. — Отойди подальше, чтоб мы не задохнулись.
— Не ту воду пьете, — нравоучительно заметил Авгин. — А от запора возьми Гитлера, подложи харей вверх — сразу пронесет. В детской, в углу.
— Так ты ж его уже обмочил! — возразил Саада. — Или там другой есть?
Авгин развел руками:
— Другого нет, извини. В каждой квартире максимум по одному — экономят, сволочи. Не хочешь обмоченного, как хочешь. Не у меня запор — у тебя.
Саада вздохнул и вышел в коридор. В раскуроченных войной кварталах давно уже не действовали ни канализация, ни водопровод, и редко где попадался не загаженный унитаз. Но садиться орлом не хотелось, и Эйтан поднялся двумя этажами выше, где во время прочесывания квартир взял себе на заметку пока еще нетронутый туалет. Оставив дверь открытой для света, он спустил штаны, уселся и стал ждать милости от угрюмо молчащего кишечника. Тот наглухо запирался, как пленный герой, наотрез отказывающийся выдавать своих.
Минут через десять Эйтан пожалел, что не внял совету Авгина — может, и впрямь Гитлер помог бы? Снаружи по-прежнему шумел дождь, нарушая особенную тишину войны, барабаня по ее липкой ткани, смётанной грубыми нитками профилактического рычания крупнокалиберных пулеметов, закрепленной кнопками и пуговицами одиночных выстрелов, украшенной оторочкой автоматных очередей по краям артиллерийских разрывов.
Сквозь открытый дверной проем виднелся полутемный коридор с пятнами семейных фотографий на стене; слева и справа падал на пол свет из выходящих на улицу комнат — падал и оставался лежать, как подстреленный. Саада снова вздохнул: похоже, сегодня тоже ничего не выйдет. А жаль — такой чистый унитаз пропадает… Он уже собрался было вставать, когда в коридоре вдруг родился новый звук — тихий, шуршащий, но явно выпадающий из привычного фона войны и барабанной сюиты ливня, а потому режущий уши своей неуместной громкостью.
Звук приближался. Кошка?.. Крыса?.. Нет, не кошка и не крыса, если судить по тому, как хрустнула бетонная крошка — явно под чьей-то ногой. Теперь Саада не сомневался, что слышит шаги человека. Или нескольких людей? Меньше всего ему хотелось встретить смерть с голой запорной задницей, но надевать штаны означало бы выдать себя звуком. Он бесшумно поднял М-16, и ждал, полностью доверившись двум своим пальцам: указательному на гашетке и большому — на предохранителе.
Сначала в дверном проеме показался ствол калаша, а затем и сам боевик. Он держал оружие наизготовку, но, к счастью для Эйтана, автомат и внимание его владельца были нацелены вдоль коридора. Арбан успел развернуться лишь наполовину, прежде чем Эйтан открыл огонь. Горячие гильзы ударили в стену, покатились за унитаз. Боевик сполз на пол; на груди его расплывалось темное пятно. И тут же проснулся кишечник Саады, как будто сообразив, что с таким парнем лучше не шутить. Все еще держа врага на мушке, Саада выдал мощный артиллерийский залп из орудия главного калибра и затих, прислушиваясь. Арбан не шевелился. Эйтан облегченно вздохнул и поставил винтовку рядом.
— Некрасиво с твоей стороны вмешиваться в такой интимный процесс, — с упреком проговорил он, адресуясь к трупу. — Теперь придется тебе смотреть, как я подтираюсь. Зрелище не из приятных, но ты ведь сам напросился, верно? Одно тебе скажу, Ахмад, или как тебя там — слабительным ты работаешь не хуже Гитлера.
Эйтан вышел из туалета и плотно прикрыл за собой дверь — вторичное использование отхожего места не предполагалось. По коридору, стуча каблуками, бежали ребята — Шули Авгин и оба Влади — Шехтман и Каплан.
— Вот, — указывая на труп, сказал Саада, совсем как тогда Шиха. — Вот.
Авгин поднял автомат боевика, одобрительно цокнул языком:
— АКС-74, совсем целенький, почти не ношеный… — он повернул складной металлический приклад и взглянул на Сааду. — Это ж трофей, командир. Бери домой, заслужил.
— Чего ты несешь, Шули? — Эйтан забрал у Авгина калаш, взвесил на руке. — Знаешь, что за это бывает? Тяжеленький…
— Бывает, когда дядя знает, — ухмыльнулся тайманец. — А тут кроме нас четверых никого. Правда, Шиха?
— Ты о чем вообще? — пожав плечами, проговорил Шехтман. — Лично я ничего не видел и не слышал. А ты, Каплан?
— А я тоже. Не видел, не слышал, но нюхал, — в тон ему отвечал второй Влади. — И, судя по вони, запор у командира кончился.
— Да ну вас, — отмахнулся Саада, вешая калаш на плечо, вдобавок к родной М-16. — Несете хрень всякую, уши вянут. На черта мне эта железяка?
Неделю спустя они возвращались домой, закрыв в Секторе очередные четыре месяца. Китбэг Шихи был длиннее, а китбэг Саады — тяжелее обычного. В первом пряталась замотанная в несколько слоев одежды катана покойного профессора Хаима Бар-Она; во втором — трофейный калаш с двумя полными магазинами к нему. Эйтан и сам не знал, зачем он, законопослушный гражданин, доктор химии престижного университета, начальник лаборатории по опреснению морской воды, делает эту фантастическую глупость.
Не иначе как сбрендил вслед за всеми остальными: за Шихой с его катаной, за Шули с его “Божьим шампанским” и за Капланом, чья видимая нормальность наверняка лишь прикрывала какое-то особенно дикое сумасшествие.