cww trust seal

Зицреалистические
фантазии

возврат к библиографии

Украсть Ленина (частичная публикация)

1

Ранний апрельский хамсин плавил шоссе и округлые самарийские холмы, зазеленевшие было после зимних дождей. Через две недели все уже будет желтым. Веня улыбнулся. Юг, где жизнь всегда была простой функцией наличия воды, давно уже отучил его испытывать грусть по поводу мнимого увядания природы. Поливать надо, а не грустить…

– Ты хоть бы для приличия погрустил, а? – жена резко дернула машину, собираясь в обгон, но так же резко передумала, крутанула назад, за спину надоевшего грузового фургона. – Все-таки на две недели уезжаешь… Вот козел!

Последнее, видимо, относилось к водителю грузовика – во всяком случае, Веня предпочел истолковать это именно так. Он уже не помнил случая, когда они с женой расставались на столь длительный срок. Да и расставались ли когда-либо? Он примирительно хмыкнул и погладил ее по затылку.

– Кончай паниковать, Барсучиха. Никуда я не денусь. Всего-то две недельки. Не заметишь, как время пролетит. Ты разве не слышала, что иногда не вредно друг по дружке поскучать? Обновляет чувства. Давай лучше думать про октябрь, ладно?

В октябре, в честь серебряной свадьбы, их ждала давно запланированная и очень дорогая романтическая поездка на Мальдивы. Жена снова дернула влево-вправо и раздраженно вдавила клаксон.

– Козел!

– Да оставь ты его в покое. Куда спешить? Времени еще вагон.

– А и впрямь, что это я? – вздохнув, она резко сбавила скорость.

Сзади возмущенно загудели.

– Козлы!

– Нурит, глупышка, ну что ты с ума сходишь? – мягко сказал Веня. – Можно подумать, что я в Ливан уезжаю.

– Слава Богу! Слава Богу, этих удовольствий мне уже больше не предвидится! Фу-у-у!.. – Нурит резко выдохнула и закатила глаза.

Веня тревожно покосился на вновь приблизившиеся брезентовые обшлага грузового фургона. Нужно было не оставлять дома водительские права, а сесть за руль самому. Свойственная Нурит манера вождения отличалась прямой зависимостью поведения машины от мельчайших движений души ее водительницы.

– Эй, Барсучиха, ты на дорогу-то посматривай. Хоть время от времени. А то ведь не доедем.

– Ну и что? Я бы не расстроилась. Я вообще не понимаю: что ты там собираешься делать так долго? Повидаться с друзьями вполне хватает одного вечера. Пошли в ресторан, посидели, поговорили, вспомнили, как девок лапали на дискотеках…

– У нас тогда не было дискотек.

– Может, у вас и девок не было?

Веня скрыл улыбку. Что было, то было, отрицать глупо. Вообще-то он вполне понимал причины ее беспокойства. Сам виноват. Так и не собрался свозить жену туда, познакомить, провести по улицам, постоять вместе на набережной, научить специфической петербургской тоске, замешенной на полете и отчаянии. Нурит знала Россию только из его неохотных ответов на ее вопросы – сначала многочисленные, любопытствующие, а затем все более и более редкие, увядающие, пока не увяли вовсе, как эти вот холмы, под скупым небом его непостижимой замкнутости. Он и сам не мог бы объяснить, отчего не пускал жену в тот дальний чулан, на чердак своей души, где из-под мохнатой пыли поблескивала Адмиралтейская игла, где тяжело шевелилась мощная свинцовая река, семенил меленький дождик и хлюпала рыжая слякоть на входе в метро, где над черной наледью февраля можно было ясно ощутить пьянящий и томительный запах июня, запах начала и черемухи.

Отчего? Не от страха ли? Боялся не того даже, что жена не поймет, а того, что – начнешь рассказывать – и все тут же исчезнет к чертовой матери. Все испарится, растает – стоит только начать сдувать пыль со старых картинок, разглаживать рисунки на балтийском песке, отгонять рукой палые листья с непроницаемой глади Крюкова канала, Фонтанки, Карповки. Уж лучше помалкивать – целее будет. А Нурит пожимала плечами и не настаивала: не хочет и ладно. Что было, то прошло.

Ан нет, не прошло. Стоило раздаться одному треклятому телефонному звонку – и вот, на тебе! – засуетился мужик, забегал, выбил внеплановый отпуск в больнице, отменил лекции в университете, все бросил… хотя, что там бросать-то? – вся жизнь на мази, размерена и спокойна… а вот не важно: было бы что бросить – бросил бы, это уж точно! И теперь эта, остававшаяся доселе неизвестной часть мужниной души пугала Нурит своей неожиданной силой – будто призрак давно похороненного, забытого прошлого вдруг выбрался из могилы и нагло расселся в гостиной, заняв ее всю.

Она попробовала было протестовать, запрещать, спорить, дуться, испробовав один за другим все известные ей методы воздействия, ранее безотказные, но оказавшиеся совершенно бесполезными против этой новой особенной вениной задумчивости, этого нового затуманенного вениного взгляда, обращенного невесть в какие дали, невесть – для нее, Нурит, когда-то самонадеянно позабывшей главное женское правило: завоевывать пространство мужской свободы целиком, повсюду размещая свои гарнизоны и не оставляя в тылу ни одного чреватого дальнейшими сюрпризами уголка. А коли оставила, по глупости да по небрежению – пеняй на себя. Этот новый, незнакомый ей Веня слушал и не слышал, отказывался обижаться на слова, еще недавно выводившие его из себя, ласково кивал и делал по-своему. А когда Нурит, сдавшись, попробовала увязаться за ним, робко намекнув на то, что и она была бы не прочь увидеть, наконец, его родной город, Веня твердо отказал: “В другой раз, дорогая, в другой раз…” и снова не помогли ни обиды, ни уговоры.

Она наотрез отказалась распрощаться с ним наспех, у входа в терминал, как делала это обычно, провожая в краткую отлучку на какую-нибудь конференцию… впрочем, часто они ездили вместе и на конференции, и не потому, что она навязывалась – просто им всегда было хорошо вместе – лучше, чем порознь, причем не притворно, а вправду, она чувствовала. Решение -присоединяться к поездке или нет – всегда принадлежало ей, а не ему… иногда лететь не хотелось или не складывалось с делами, и тогда Нурит отвозила Веню в аэропорт, высаживала у терминальных ворот, торопливо чмокала в щеку и тут же отваливала, чтобы не схлопотать штраф за остановку в недозволенном месте. Но на этот раз она сразу зарулила на стоянку, долго и безуспешно искала место поближе, а потом вдруг плюнула и укатила в самый дальний конец. Веня благоразумно молчал, оставив при себе возможные замечания. Пока шли со стоянки, Нурит вдруг расплакалась.

– Что-то ты совсем загрустила, Барсучиха, – обеспокоенно сказал Веня, останавливаясь.

“Ага, дошло наконец… – подумала она, утыкаясь лбом в его плечо. – Может, передумает, не поедет?”

– Ты меня, как на войну провожаешь, ей-Богу.

Проводы и впрямь все больше и больше напоминали ему давно прошедшие времена, когда Веня еще числился действующим военврачом одного не слишком известного широкой публике подразделения. Обнявшись, они миновали охранника и оказались в кондиционированном пространстве терминала.

– Ой, Нурит, смотри-ка… смотри… – ее детское поведение просто вынудило Веню прибегнуть к испытанному родительскому средству: переключению внимания закапризничавшего ребенка. – Похоже, у меня будут необычные попутчики.

По залу разъезжали инвалиды в колясках. Особенно много их собралось у стойки регистрации полета на Санкт-Петербург, того же самого, что и у Вени. Судя по рисунку на форменных свитерах, это была инвалидная баскетбольная команда и даже не одна, а две или три.

– Эй, доктор Бени! Доктор Бени!

Веня обернулся на голос: ему приветливо улыбался наголо обритый инвалид с густыми черными бровями.

– Не узнаешь? Это ж я, Дуди Регев. Ты меня еще оперировал, прямо на берегу. Неужели не помнишь? Ливан, девяносто третий год… ну? – он похлопал по культе обрезанной по колено ноги.

– Дуди? – неуверенно переспросил Веня. – Конечно, помню. Тебя бритого и не узнать, братишка. Слушай, а что это за…

– Чемпионат! – радостно сообщил чернобровый. – Международный турнир по баскетболу в колясках. В Сан… э-э-э… как его… в Сан-Питсбурге. Вот, едем. А ты – тоже туда? С женой? Говорят, край земли, ничего интересного…

– Регев! Регев! – кто-то настойчиво и сердито звал инвалида от стойки.

– Иду, иду, сейчас!.. – Регев лихо развернул коляску и махнул рукой. – Ладно, в самолете увидимся!

– Вот видишь, – сказал Веня жене. – Будет кому там за мной присмотреть.

Нурит кивнула. Странным образом ей действительно стало легче, как будто эта крикливая команда “своих” разбавила пугающую венину неизвестность и тем самым сделала ее более приемлемой.

– Ладно уж, езжай… – она поцеловала его в уголок губ. – Только не возвращайся чужим. И звони каждый день. Обещаешь?

В самолете инвалиды затеяли петь хором. Русские стюардессы округляли глаза и улыбались: многие мелодии казались им знакомыми, хоть подпевай. Веня сидел у окна, смотрел на море далеко внизу, на острова, на пенистый след судов и переживал странное чувство, будто летит не на самолете, а само-летом, то есть, самостоятельно, отдельно и вне всякой связи с тяжелой механической шумной машиной, в которой сидит… нет, не сидит, а летит, широко раскинув руки и рассекая лбом облака и прохладные воздушные струи. Впервые он почувствовал что-то похожее еще месяц назад, на земле, через несколько минут после того, как положил телефонную трубку, еще не дав Вадьке окончательного ответа, но уже зная его, уже приняв решение, казавшееся неминуемым и единственным на следующую секунду после принятия – настолько, что любые сомнения выглядели нелепыми и надуманными. Он положил трубку, и Нурит спросила из кухни: “Кто это, Бен?” – так она называла его всю жизнь: “Бен” – не “Бени”, не “Биньямин”, не “Веня”, а “Бен “, будто была ему матерью, а не женой – что ж, возможно, в этом имелся некий смысл, описывающий их отношения, в которых все и всегда решала она – и он удивленно ответил: “Я еду в Питер…” Она переспросила: “Что?..” он еще более удивленно повторил, потом расслышал свой ответ и вот тут-то впервые и ощутил этот необыкновенный подъем, даже восторг, даже чувство полета, и с тех пор только и делал, что вслушивался в себя, проверяя чуть ли не каждый час: тут ли?.. со мной ли?.. боясь, что исчезнет, померкнет, сгинет, испугавшись неведомо чего, так же неожиданно, как возникло.

Затем последовал непрекращающийся прессинг по всей площадке со стороны Нурит. Она атаковала со всех сторон одновременно, давила, увещевала, насмехалась, рыдала, использовала каждую возможность, каждого союзника, давила на каждую клавишу, дергала за каждую струну. У него обычного не имелось ни единого шанса пройти сквозь этот шторм и уцелеть, но в том-то и дело, что идти сквозь шторм не требовалось: он парил над ним, в спасительной вышине своей эйфории. Конечно, эта внезапная неуязвимость была полной неожиданностью для Нурит, но и для него – не меньшей.

Веня уехал из Питера тридцать лет тому назад, третьекурсником медицинского института, и с тех пор не бывал в России ни разу. Не из принципа, нет – как-то само так сложилось. Тем более, что в первые годы, когда действительно тянуло настолько сильно, что хоть ложись да помирай, такой практической возможности просто не существовало. Затем эта невозможность усугубилась начавшейся Ливанской войной; к тому же личное венино пребывание под минами, бомбами и снарядами советского производства сильно поубавило его первоначальную ностальгию.

В девяностые годы уже вполне можно было бы заказать визу, купить билет – но, увы, только не доктору Вениамину Котлеру: наряду с работой в крупной больнице и преподаванием в университете, он по нескольку раз в год призывался для выполнения деликатных воинских заданий, и к этой деликатности был, в качестве неотъемлемого приложения, пришпилен длинный лист ограничений, в том числе – отказ от посещения некоторых стран. Россия, даром что послеперестроечная, стояла в списке “некоторых” на одном из самых первых мест.

Потом призывы закончились, а с ними утратил свое значение и запретный лист, но как-то все было не собраться, да и желания особого отчего-то не возникало… возможно, Веня уже по инерции не задумывался о самой возможности. А если и задумывался, то сразу же возникали вопросы: “Зачем? Кто тебя там ждет? Что там осталось из того, прежнего?” И ответы на них следовали соответствующие: “Незачем. Никто. Ничего.”

Звонок раздался поздно вечером, когда они уже дремали перед телевизором. Нурит, недовольно морщась, сняла трубку, послушала, озадаченно пожала плечами и передала телефон Вене:

– По-моему, это тебя. Что-то непонятное, то ли по-английски, то ли…

– Алло? – сказал Веня.

Трубка неуверенно помолчала, а затем мужским, смутно знакомым голосом выдала несколько грубых суррогатов, весьма отдаленно напоминавших свои английские оригиналы:

– Ай вонт мистер Котлер… – голос снова помолчал и с явным отвращением добавил: – Плиз.

– Speaking, – осторожно проговорил Веня.

– С пики? – мгновенно отреагировал голос в трубке. – С какой пики? Тебя ж, дурака, учили: хода нет, ходи с бубей. Ну при чем тут пика?

– Простите… – начал Веня, уже начиная догадываться кто это, но еще не веря своим ушам. – Я не очень пони…

– Ах ты сукин кот, веник парашный! – голос в трубке был груб и нежен одновременно. – Все ожидал, но то, что не узнаешь…

– Вадя? – тихо спросил Веня. – Вадюха, ты? Откуда?

– Из Бермуда!.. Что ты вопросы дурацкие задаешь, мать твою? Кстати, о матери: как здоровье Марии Михайловны?

– Спасибо, в порядке…

– Ну и чудно. Слушай, Венька, я сразу к делу. Есть идея собраться. Вчетвером, как когда-то. Юбилейные даты все-таки, всем по полтиннику, грех не отметить. Погуляем, вспомним юность золотую. Я этих гавриков уже высвистал – и Вовку, и Витю. Дело только за тобой. Ты как?

– Где? Когда?

– Как это “где”? Ты что там, совсем двинулся за эти годы? В Питере, где же еще… подгребай к предпоследней неделе апреля. Как раз у нас с Вовкой дни рождения…

– Я помню. Двадцать второго и двадцать пятого.

– Молодец, не забыл! Ну, так как? Возьми две недельки отпуска, купи билет и больше ни о чем не думай. Я принимаю!

Последние вадькины слова прозвучали с той особенно гордой купеческой интонацией, с которой он в школьные годы выставлял на стол бутылку крымского вина, самолично выуженного им из неприкосновенных родительских запасов.

– Принимаешь?

– Ну да! Я ж теперь богатенький. Олигарх. Слыхал про олигархов?.. – Вадька вдруг замялся и неловко добавил:

– Слышь, чувак, если у тебя с бабками на билет проблема, то я помогу… только без обид, ладно?

– Зачем? – ответил Веня. – Я как-нибудь наскребу. Продам квартиру, возьму ссуду в банке.

– О! – восторженно завопил Вадька. – Наконец-то я слышу прежнего Веника! Значит, заметано?

– Да погоди ты… дай проверить… нельзя же так сразу…

– Нет проблем! – так же восторженно кричал Вадька. – Конечно, проверь! Запиши мой номер, это прямой, на особую мобилу. В любое время суток! Понял? В любое время!

Веня записал номер и положил трубку, удивляясь самому себе: почему не дал ответа сразу? Разве он мог не поехать?

Они дружили вчетвером с первого класса. А Вадька с Вовочкой так и вовсе жили в одном дворе, а потому, наверное, переглядывались друг с другом еще из колясок, когда мамаши вывозили их проветриться из копотной духоты коммунальных квартир. Веня и Витька присоединились позже, с начальной школы. Уже тогда учителя называли их за неразлучность “четыре В”: если кто-нибудь из четверки попадался навстречу, то можно было с высокой степенью вероятности предположить, что остальные трое тоже вертятся где-то неподалеку.

“Четыре В”! На самом деле их было пятеро, если считать пятым Васильевский, “Васькин” остров, с молчаливой речкой Смоленкой и таинственным могильным краем, вмещавшим сразу три кладбища: православное, армянское и, конечно же, самое главное, самое старое и загадочное – немецкое, именуемое еще лютеранским – немая, лютая терра, терра инкогнита. В шестидесятые годы там уже не хоронили; за кладбищем давно никто не ухаживал, могилы были большей частью разорены людьми и наводнениями, склепы взломаны, надгробья разбиты; не требовалось копать, чтобы наткнуться на человеческую кость или череп. Здесь, под высокими черноствольными деревьями, в непроходимой путанице колючего кустарника, среди покосившихся каменных крестов и ангелов с отбитыми крыльями, проживала смерть; здесь она отдыхала от суеты действующих кладбищ, от непрекращающегося тяжкого труда, совершаемого ею там, вовне, в городе. Отдыхала – значит, не работала, не убивала. Может быть, поэтому на безлюдном лютеранском мальчишки чувствовали себя в безопасности – не скучной, как у мамы под одеялом, а особой, щекочущей нервы, сопряженной с постоянным чувством готовности к необыкновенному.

Для поддержания этого чувства вовсе не обязательно было рассказывать друг другу страшные истории про вампиров и про “красную руку”: вполне хватало черной речной воды, свиста ветра, шума деревьев, сырой затхлости заброшенного склепа, выбеленной временем челюсти, оскалившейся из-за покосившихся гнилых бревен, которые еще с прошлого века безуспешно пытались удержать осыпающийся, ускользающий берег. И трудноразличимые буквы – готическим шрифтом на плитах надгробий.

Поначалу любопытство друзей не простиралось на надписи, пока однажды Витька, самый въедливый из всех, не прочитал вслух фамилию под мраморной фигурой красивого коленопреклоненного ангела: “Штиглиц”. Остальные трое не поверили – думали, шутит. Дело в том, что это была фамилия Вадьки, которой сам он отчаянно стеснялся. Во дворе его дразнили “фрицем”, а прошедший в очередной раз по телевизору фильм “Подвиг разведчика” вообще сделал Вадькину жизнь невозможной, по крайней мере, на полгода. Дня не проходило без того, чтобы кто-нибудь из ребят, надменно выпрямившись и уставив Вадьке в живот воображаемый пистолет, не произносил голосом артиста Кадочникова: “Вы болван, Штюбинг!” Вадька лез в драку, хотя и знал, что положение не поправишь. Уродился Штиглицем – полезай в Штюбинги…

Верный Вовочка неизменно дрался вместе с ним; сам он тоже именовал несчастного Вадьку, как придется: и Штюбингом, и Штюрлихом-Натюрлихом, и даже Крузенштерном – Штирлиц возник уже позже – но признавал такое право Вовочка только за собой, ближайшим другом. Вообще, он третировал Вадьку постоянно, хотя всегда тонко чувствовал, где следует остановиться, чтобы не довести до непоправимой обиды. Вадька был силен и добродушен; Вовочка хитер и изобретателен. Они всегда сидели за одной партой.

В кабинете биологии на подоконниках стояли кактусы. Время от времени Вовочка осторожно протягивал руку, снимал с подоконника горшок и, улучив момент, незаметно подсовывал кактус под Вадиково бедро. От боли и неожиданности Вадька подскакивал на стуле.

– Ай!

– Ш-ш-штиглиц! – шипела разгневанная биологичка. – Ну что ты никак не можешь усидеть на месте? Почему твой сосед может, а ты – нет?

Класс покатывался со смеху, Вовочка невинно хлопал глазами – в такие моменты они у него отличались особенной голубизной, а бедный Вадик скрежетал зубами в бессильном гневе. Впрочем, гнев рассеивался еще до конца урока: Вадька был необыкновенно отходчив. Тем не менее, Вовочка на всякий случай прятался от него в течение всей перемены, так что, в итоге, пораженный непривычной разлукой с коварным другом, Вадька начинал испытывать абсолютно неуместные в данной ситуации угрызения совести. В конце концов, неразлучная парочка воссоединялась за партой, и Вовочка немедленно давал старт новому витку “кактусного прикола”.

В первые дни Вадик еще помнил о грозящей опасности и постоянно косился влево, на друга и на подоконник.

– Штиглиц! Не отвлекайся! – возмущенно кричала биологичка. – Ну почему ты все время смотришь в окно? Ворон считаешь? Повтори то, что я объясняла перед этим… Ах, не можешь? Почему твой сосед может, а ты – нет? Вознесенский, повтори!

Вовочка с готовностью вскакивал и бодро рапортовал о тычинках, пестиках и условных рефлексах. Про условные рефлексы он знал особенно хорошо, потому что изучал тему непосредственно на несчастном Вадике. Происходило это следующим образом. Убедившись, что Вадик пристально следит за подоконником, Вовочка слегка приподнимал левую руку, как будто собираясь протянуть ее по направлению к кактусу. Естественно, Вадик удваивал внимание и напрягался. И тут Вовочка тихонько тыкал его в многострадальное бедро – нет, не кактусом, а всего лишь пальцем оставшейся без присмотра правой руки. Всего лишь пальцем… но бедный Вадик уже пребывал к этому моменту в таком напряжении, что даже легкое касание Вовочкиного пальца оказывало на него действие, сопоставимое с уколом целой рощи кактусов. Несчастный подпрыгивал на стуле, тщетно пытаясь удержать рвущийся из груди вопль.

– Ай!

– Штиглиц! Вон из класса!

К счастью, время притупляет все, даже условные рефлексы. Мало-помалу Вадик переставал реагировать на палец и успокаивался. Увы, при этом он невольно ослаблял и слежку за подоконником. В такие дни Вовочка бывал к нему особенно предупредителен и даже переставал называть Штюбингом. И хотя необычно ласковое отношение друга слегка настораживало Вадика, это был самый последний всплеск бдительности. Неминуемо наступал день, когда Вадик беспечно склонялся над конспектом или отвлекался на нежный профиль сидевшей спереди-справа Оленьки Ивановой, или просто принимался чесать правой рукой левое ухо… тут-то, откуда ни возьмись, и вырастал возле его бедра очередной кактус.

– Ай!

– Штиглиц! Сил моих больше нету! Завтра! В школу! С родителями!

После обеда стюардессы собрали подносы, и Веня поднялся размяться. В середине салона его окликнул чернобровый инвалид Дуди Регев.

– Что, доктор, ноги затекли? – он весело подмигнул. – Нам бы твои проблемы…

Веня понимающе улыбнулся: у большинства дудиных партнеров по команде ноги либо отсутствовали вовсе, либо были лишены чувствительности.

– Важный турнир, Дуди? Есть шанс на победу?

Дуди кивнул.

– А как же! Хотя у русских тоже сильные команды. Ну, и сербы, конечно. Много кадров, есть из кого выбирать. Примерно, как у нас и по тем же причинам. Противопехотные мины, доктор, очень способствуют развитию нашего вида спорта.

В его интонации не было горечи – простая констатация. Инвалид выглядел вполне довольным жизнью.

– Я вот что хотел у тебя спросить, доктор. Был у меня тогда шанс с ногой остаться? Если бы, допустим, ребята меня к тебе чуть пораньше приволокли или если бы вертолета так долго не ждали, или еще что…

– Не знаю, – ответил Веня. – Да я, честно говоря, на ногу-то особо и не смотрел. У тебя ведь вдобавок внутреннее кровотечение было, от осколков… пока прооперировал, тут и вертушка прилетела. А ногу тебе уже в госпитале оттяпали, без меня.

– Ну и черт с ней, – легко сказал Дуди. – Ты не поверишь, но я даже рад, что так вышло. Мы с корешем тогда метили дембельнуться и в Конго двигать, инструкторами. Солдаты удачи, как говорится. Он поехал. Сейчас сидит за контрабанду камешков. Не здесь сидит – там. А я – вот видишь… – он победно развел руками. – Работа хорошая, семья хорошая, спорт вот тоже хороший, по заграницам разъезжаю. Тренировки опять же хорошие, спокойные, никто тебя нагрузками не душит. Все тип-топ, короче говоря. А уцелей тогда нога – сидеть бы мне теперь с тем корешем в одной яме. Вот так-то.

– Давай я тебе вторую отрежу, – предложил Веня. – Может, еще счастливее станешь.

– Э, нет, – засмеялся инвалид. – Лучшее враг хорошего. А ты чего в этот летишь… как его… Сан… тьфу!.. и не выговоришь…

– Санкт-Петербург, – помог Веня. – Отдохнуть лечу. На пару неделек. Посмотреть что и как.

Дуди присвистнул.

– На пару неделек? Да что там делать так долго? Это ж край света! Сибирь! И дорого все, я узнавал. Слетал бы лучше в Анталию: отели – во!.. жратва – во!.. цены…

– Я там родился, Дуди, – перебил его Веня, не дожидаясь характеристики антальских цен, но догадываясь, что и они тоже “во!” – И прожил двадцать лет. И еще тридцать лет не был. Это, как вернуться в другую жизнь. А Сибирь вообще в другом месте, географ.

– Ага… теперь понятно… – Дуди покачал головой. – Ты же “русский”. Я как-то не связал. Если так, то понятно.

– Что тебе понятно? – с досадой отозвался Веня. – Ничего тебе не понятно. Ты, где родился, там и прожил, откуда тебе понять? Может, и понял бы, если бы в Конго попал, если бы нога твоя тебя туда пустила. Хотя, нога тут ни при чем, как и Сибирь.

– Еще как при чем! – ухмыльнулся Дуди. – Сказать, почему? У вас, у “русских”, словно не две ноги, а три. Никогда не поймешь, где вы стоите. Двумя вы, вроде бы, в Стране живете, как все, а третья у вас вечно там, в Сибири. Или в этом, как его… Сан…

– Сан-Франциско, – подсказал Веня. – А когда я тебя, несостоявшегося солдата удачи, с того света вытаскивал, тогда я где стоял? Тоже в Сибири?

Дуди расхохотался.

– Нет, доктор, дорогой. Тогда ты в Ливане стоял. Всеми тремя своими ногами. Да ты уж не обиделся ли? Брось, на инвалидов не обижаются. Видишь, у меня даже все шутки про ногу, и примеры тоже. У кого чего болит, тот про то и говорит. Вот и ляпнул, не подумавши. Не бери в голову, а? За мной тебе все равно по гроб жизни должок. Ну?..

Он протянул руку ладонью вверх. Веня пришлепнул ее своей, как печатью, и пошел назад. Недолгая беседа с Дуди слегка подпортила ему настроение. Нет, школьные воспоминания, занимавшие его в продолжение последних часов полета, не потускнели, не съежились. В голове по-прежнему медленно кружился хоровод ярких картинок тридцатипяти-сорокалетней давности: сырой морок немецкого кладбища, коленопреклоненный ангел на могиле с вадькиной фамилией, первая бутылка портвейна, распитая на четверых там же, под сенью обломанных ангельских крыл, кактус на подоконнике кабинета биологии, невинный взгляд голубых Вовочкиных глаз, молчаливый задумчивый Витька… и все же, все же… в самую точку попал жизнерадостный инвалид, в самую десяточку, вырезал ему чистую, кровоточащую правду-матку, расправил на досочке, отбил, посолил, пожарил с лучком: кушай на здоровье, доктор, поправляйся.

Одна нога здесь, другая там… нет, это о другом. Дом, разделившийся в самом себе, не устоит… нет, и это о другом: разве он, Веня, стоит? Он летит, и это очевидно: вон, проплывают внизу реки и долины… кстати, чьи они теперь? Украинские? Российские? Черт его знает… а ты? Чей ты теперь, Веня Котлер? – Котлеров, со второго этажа серого закопченного дома на Железноводской, первая парадная от угла, запах кошек, обгоревшие почтовые ящики, изрезанная ножиками дверь лифта, голая лампочка на витом проводе, похабные надписи на стенах? Или чей-то другой, принадлежащий университету, больнице, армии, семье: завотделением, майор-военврач в запасе, отставной козы супермедик, отец троих, муж одной, слуга дома, автомобиля, дивана, телевизора, кофеварки, соко-жизне-выжималки? Чей?

Одна нога здесь, другая там… но неужели это так видно со стороны? Он ведь ни на секунду не задумался, этот Дуди – брякнул, как что-то само собой разумеющееся, близко к языку лежащее, всем известное, озарения не требующее. А что тут возразишь? Тридцать лет прошло, тридцать! Ты уже и сам об этой ноге позабыл, думал – отсохла, отвалилась за ненадобностью… да и была ли?.. ан нет, вот она, живее всех живых, живее двух живых, твердо стоит на сером, изломанном тополиными корнями василеостровском асфальте, на травянистом берегу Смоленки, у старых могильных плит, там, где пахнет тайнами и надеждами, где мир многослоен и тих, и громок, и прост, и бесконечен – так, что дух захватывает.

– Пристегните ремни!

Самолет начал снижаться. Веня поежился от внезапного холодка: его должны были встречать все трое, ведь он прилетает последним, остальные “три В” уже на месте… как-то они выглядят сейчас?.. черт, да ты волнуешься, причем не на шутку!

В телефонном разговоре Вадька сказал, что не виделся с Витькой и Вовочкой примерно столько же, сколько и Веня. Пути всех четверых разошлись сразу после школы, да что там разошлись – разлетелись. Веня уехал, Витька поступил в Университет, нырнул в свою любимую математику и пропал на семинарах и стажировках: даже сейчас Вадик откопал его где-то в Дании только после длительных поисков. Вовочка окончил Военно-политическое училище и исчез в параллельной реальности армейских баз и гарнизонов. И только Вадька пошел по самой простой, бесхитростной дороге: поступил в первый попавшийся институт – с целью отучиться ни шатко, ни валко в течение пяти с половиной безоблачных лет и пристроиться затем на какой-нибудь завалящий заводик штатно-заштатным инженеришкой с нищенской зарплатой в сто пятнадцать рэ. Таким он видел свое светлое будущее, причем будущее это нисколько его не расстраивало и не пугало, потому что так жили тогда все или почти все… Возможно, именно вследствие этой своей беззаботности Вадька и выбился потом в миллиардеры?

2

Когда подали трап и пассажиры, как застоявшийся табун, толкаясь, ринулись наружу, Веня остался сидеть. Он говорил себе, что спешить некуда: так или иначе, все встретятся у багажной ленты. Но главная причина неторопливости заключалась в другом: Веня лелеял свое неожиданное волнение – чисто юношеское, давно позабытое; ему не хотелось расставаться с этим дорогим подарком, разменивать его на конкретную реальность троих отдаленно знакомых пятидесятилетних дядек, которые ждали его в зале для встречающих.

В итоге, он замешкался чересчур и, когда собрался выходить, оказалось, что теперь выгружают инвалидов и придется подождать. На этот раз ожидание вселило в него совершенно нелогичное раздражение – не столько из-за самой задержки, сколько из-за ее вынужденности. Стюардесса на выходе почувствовала его нетерпение.

– Не волнуйтесь, – улыбнулась она. – Так или иначе…

– …все встретятся на багаже, – подхватил Веня. – Я знаю. Спасибо вам за полет и до свидания.

Снаружи было прохладно и пасмурно, восемь вечера, сумерки. Кучка пассажиров у подножия трапа ожидала возвращения автобуса. Специальный лифт опускал последних инвалидов, остальные, уже в колясках, раскатывали на пятачке возле самолета. Сбоку стояла вереница черных автомобилей: длиннющий лимузин и несколько джипов; на переднем лениво крутилась синяя мигалка, коротко стриженный телохранитель с проводком наушника что-то нашептывал, кривя рот к воротнику.

– Гражданин, пройдемте! – кто-то, дыхнув перегаром, цепко ухватил Веню за локоть.

Веня обернулся: на него, сощурившись, смотрел здоровенный милиционер в высокой фуражке над красным испитым лицом.

– Простите?

– Прокурор простит, – пообещал мент и потянул Веню к себе. – Пройдемте, я вам русским языком говорю. Или вы только по-израильски понимаете? Так я могу…

Последние слова прозвучали угрожающе. Веня беспомощно огляделся.

– Доктор Бени, что происходит? – к нему уже катился на своей коляске чернобровый Дуди.

Но тут лицо милиционера вдруг сморщилось, он задавленно хрюкнул, выпустил Венин локоть и заплакал, утирая обильные слезы ладонью и бормоча какой-то вовсе уж бессвязный текст:

– Ты… вы… ты… да что же…

Веня стоял, открыв рот, и решительно не знал что предпринять. Возвращение на родную землю оказалось чреватым сюрпризами с самого первого шага.

– Вовочка! Слышь, Вовочка! Кончай Веника пугать! Он ведь сейчас назад улетит! – закричали от лимузина.

Веня все так же оторопело повернулся на крик. Это ж Вадька! Ну конечно! Под конвоем целой группы телохранителей к нему весьма нетвердой походкой направлялись двое: Витька и Вадик!.. Ну это ж надо: Витька совсем не изменился, такой же тощий, только морщины и облысел, но седины нету… а Вадька, наоборот, растолстел, отяжелел, зато шевелюра та же – густая, хотя и совсем седая. А где же…

– Как же ты меня… – плакал рядом безутешный мент… или не мент?.. какой же это мент, Веня? Это ж Вовочка! Вовочка собственной персоной, только изменившийся до неузнаваемости и в стельку пьяный. – Не узнал! Ты – меня! Как же…

– Вовочка, – неуверенно произнес Веня, притягивая друга к себе. – Ты уж извини меня, дурака, ради Бога. Сам виноват: зачем было в мента наряжаться?

Но на нем уже висели Витька и Вадик, мяли, тискали, целовали, хлопали по спине. Вокруг, безмолвно контролируя вверенные им сектора обзора, стояли телохранители.

– Какой мент, дубина? – недоуменно и обиженно твердил Вовочка в эпицентре этой суматохи. – Это ж военная форма, ты что, не видишь? Я ж полковник Российской армии, ты что…

– Да погоди ты, Вовик, – кричал Вадька прямо в Венино ухо. – Он ведь только что приехал, еще ни черта не видел. Дай ему осмотреться. Веня, давай, поехали… пошли, пошли, в машине доцелуемся…

Он обхватил Веню за плечи и потащил к лимузину.

– Погоди, погоди… – остановился Веня. – Багаж… виза…

– Вы слышали? – все так же восторженно заорал Вадик. – Багаж! Виза!

Не отрываясь от Вени, он простер в сторону руку и защелкал пальцами. Тут же в непосредственной близости от щелчков нарисовался крепыш в костюме, шаркнул, кашлянул.

– Вадим Сергеевич?

– Ты что, глухой? – проорал Вадька. – Багаж! Виза!

Крепыш вздрогнул, подхватился, почтительно склонился к Вениному плечу:

– Попрошу, пожалуйста, ваши билет и паспорт.

Слово “ваши” он произнес одним дыханием, дабы не осквернять нечистотой уст обращение к хозяйскому другу. Веня поспешно протянул документы.

– Вот и все! – Вадька хлопнул его по спине и потащил было к лимузину, куда уже усаживались Витька с Вовочкой, но остановился на полдороге. – Черт! Музыка! Где музыка, мать вашу?! Всех уволю!

Из недр лимузина немедленно грянул туш. Охрана пятилась к джипам, не переставая контролировать сектора. Подошел аэродромный автобус, распахнул двери, но никто из пассажиров самолета даже не пошевелился: все, открыв рты пошире автобусных дверей, наблюдали за торжественной встречей своего бывшего попутчика.

– Погоди! – скомандовал Вадик около машины. – Сначала я. Надо подготовиться. Сосчитай до десяти и заходи. У-у-у, морда!

Он сжал Веню в объятиях, явно сожалея, что вынужден оторваться от него хотя бы даже на несколько секунд, и нырнул внутрь. Веня нечувствительно досчитал до десяти и последовал за другом. Джип с мигалкой включил сирену и рванулся вперед, расчищать дорогу. Перед тем, как захлопнуть за собой бронированную дверцу лимузина, Веня в последний раз обернулся – как раз для того, чтобы наткнуться на остановившийся взгляд инвалида Дуди Регева. Было бы чудовищным приуменьшением сказать, что Дуди выглядел удивленным. Дуди выглядел пораженным молнией. Его руки безвольно обвисли, черные брови улетели куда-то вверх, к затылку, а челюсть, наоборот, отвисла так, что практически лежала на коленях. В таком шоке Веня не видел бравого спецназовца никогда, даже там, в Ливане, четырнадцать лет тому назад, в импровизированном лазарете на берегу к северу от Тира, куда его притащили с размозженной ногой и двумя осколками в животе.

Туш смолк. Ярко освещенная внутренность лимузинного салона встретила Веню троекратным “ура”. Вадька, Витя и Вовочка смотрели на него, подняв бокалы с шампанским. На сервировочном столике стояли холодные закуски, рядом светился бар с бутылками. Витя улыбался знакомой, слегка отрешенной улыбкой. Вовочка опять плакал – да что это с ним такое? Вадик сиял, лучился немного озабоченным счастьем хозяина, долго готовившего и вот, наконец, осуществившего свою давнюю мечту о настоящем празднике.

– За встречу! – прокричал он, подсовывая Вене пузырящийся бокал. – Гусары пьют сидя, но залпом! Раз, два, три!

Веня выпил и сморщился – в его бокале оказалась водка, газированная водка. Вадька немедленно поднес ему малосольный огурчик и восторженно хлопнул по плечу.

– Извини, чувак. Тебе нас догонять надо. Мы-то с утра на кочерге. Глянь на Вовика: льет слезы без остановки. Он теперь у нас такой, как выпьет, плачет.

– Вы болван, Штюбинг, – надменно произнес Вовочка. – Не слушай его, Веник. Это я так потею, через глаза.

Вадик расхохотался, достал сифон и плеснул Вене в бокал очередную порцию “газировки”, а остальным снова налил шампанского.

– Ну, еще по одной. Давайте.

Лимузин тронулся с места – незаметно, почти без толчка.

– Эй! – свирепо завопил Вадик. – Уволю! Я вам когда сказал трогать? После второй! После, а не во время! Ну что за идиоты!.. Поверите ли, ребята, не с кем работать. Ни у кого бестолковка не варит, ну ни у кого… просто катастрофа какая-то… Поехали, дорогие.

Они снова выпили.

– Значит так, – сказал Вадик, поставил бокал и запел, дирижируя обеими руками. – “Программа у нас большая, программа наша такая. Жила бы страна родная…” Шутка. Сейчас мы дружно направляемся в многофункциональный реабилитационно-оздоровительный центр, в просторечии именуемый “баня”. Веньке с дороги не помешает, да и остальным тоже не вредно будет поправиться, правда Вовик?

– “Шутка…” – мрачно передразнил Вовочка. – “Жила бы страна родная” – это тебе не шутка, Штюбинг. Нашел чем шутить.

– Да ладно тебе, – отозвался Вадик. – Расслабься, вояка хренов. Патриотические мероприятия запланированы у меня отдельно, специально для тебя. Дай сначала немножко отдохнуть. Итак, оздоровив главные органы и особенно члены, мы следуем на торжественный ужин в особняк, по недоразумению занимаемый в настоящий момент домом Архитектора. Хрен его знает, кто он, этот Архитектор, но фамилия звучит подозрительно. Недоделанно как-то. Было бы “Архи-протектор”, еще можно было бы на колеса натянуть, а так…

Вадик хлопнул себя по коленям и захохотал. Он вообще производил удивительно много шума.

– Ленин это словечко любил… – так же мрачно заметил Вовочка. – “Архи”. Так и писал: “архи-важно”… или “архи-глупо”…

– Погоди-погоди, – сказал Витя. – Это уж не тот ли особняк на Герцена, наискосок от дома Набокова? Там же интерьеры обалденные, я помню.

– Он самый! – завопил Вадик. – Только Герцена твоего, Витек, давно уволили, без выходного пособия. Пущай теперь в Лондоне улицы именует, звонарь сраный. А у нас улица называется Большая Морская, поняли? И снял я этот особнячок на вечер по одной-единственной причине: папашку его первой хозяйки звали… ну, кто догадается?

– Штюбинг? – предположил Вовочка. – Или Крузенштерн?

– Правильно! – завопил Вадик еще громче прежнего. – Штиглиц! Барон Штиглиц! Главный банкир России! Хотя я сейчас, пожалуй, побогаче буду…

– Неужто родственник?

– Нет, там тупик, – радостно отвечал Вадька. – Я с другой ветки Штиглицев, адмиральской.

– Ну, я и говорю: Крузенштерн… – констатировал Вовочка.

Веня потряс головой. Водка из сифона, как и всякое неконвенциональное оружие, действовала быстро и разрушительно.

– Вадя… слушай, Вадя… – язык ворочался медленно, неохотно, словно сначала долго взвешивал, стоит ли слушаться. – А зачем нам на четверых целый особняк? Хватило бы столика…

– Да ты чего? – искренне удивился Вадька. – Хочется, чтоб красиво. Чтоб погулять, как надо. Чтоб с размахом. Да и это ж прикол какой, ты подумай: особняк Штиглица! Помнишь, как мы тогда на кладбище удивились, у той могилки с ангелом? Так это то же самое, въезжаешь?

Веня неуверенно кивнул.

– Так… – громко сказал Вадик и подвигал ладонями по коленям. – Так…

Все молчали.

– Кстати, сколько нам тогда было? – спросил Веня. – Ну, тогда, на кладбище, когда Витька прочитал надпись?

– Десять… – Витя улыбнулся. – Третий класс. Вадька тогда еще своей фамилии стеснялся, помните?

В салоне лимузина снова повисло молчание.

– Может выпьем? – Вадька хлопнул в ладоши, потянулся за бутылкой.

– Постой, не гони, – остановил его Витя. – Цели быстро нажраться пока не стоит.

Вадька послушно кивнул. Остаток дороги они ехали в молчании, думая каждый о своем. Наконец лимузин остановился. Знакомый крепыш в черном костюме открыл дверь.

“Как же он успел с моими документами и с багажом? – подумал Веня. – Не может быть…”

– Это не тот, – хлопнул его по плечу Вадька, правильно угадав причину вениного удивления. – Похожи они у меня. Как горсть патронов. Специально так подбираю, чтоб потом не жалеть.

– Не жалеть?

– Ну да. Кто ж на войне патроны жалеет?

– На войне?

Они стояли в темном внутреннем дворе, с тыльной стороны какого-то большого здания. На ближнем к лимузину подъезде висела табличка: “Служебный вход”. Телохранители с топотом распределялись вокруг, озабоченно оглядывая окрестные окна и крыши. Одинаковые пиджаки у них одинаково пузырились подмышкой, из-за одинаковых воротников вокруг одинаково бычьих шей змеились одинаковые проводки; более всего они напоминали плохо прорисованных персонажей дешевой компьютерной игры. Горсть патронов…

– Пошли, пошли! – заторопился Вадик, с видимым облегчением возвращаясь в роль хозяина праздника.

Миновав лифт и несколько коридоров, они оказались в большом зале с высоким лепным потолком. В узорах лепнины чередовались серпы с колосьями, молоты с тракторами и накренившиеся от полноты содержимого чаны, изливающие не то сталь, не то зерно. Вдоль стен стояли разнокалиберные бюсты советского времени: буйная волосня Маркса сменялась блеском ленинской лысины, далее следовала густая шевелюра генералиссимуса, за которой светился голый череп Хрущева и снова – пышная прическа Брежнева, и снова – лысая голова Горбачева. В этом размеренном чередовании лысин и волос нельзя было не усмотреть торжество основополагающего принципа единства и борьбы противоположностей.

Паркетный пол сиял; в дальнем торце зала вокруг низенького, уставленного бутылками и холодными закусками столика были правильным полукругом расположены четыре огромных кожаных кресла небесно-голубого цвета. На спинках кресел сияли расправленными белоснежными рукавами махровые халаты с огромными вышитыми монограммами участников торжества.

– Пожалуйста! – гордо воскликнул Вадик, делая широкий приглашающий жест. – Занимайте места согласно купленным билетам!

– Да-а… – протянул Витя. – Это почем же они куплены, билеты-то?

Вадик пожал плечами. Удивление друзей было ему явно приятно.

– Не знаю, – небрежно сказал он. – Честно говоря, я билеты не люблю покупать. В очереди стоять… зачем? Так что пришлось приобрести все здание и слегка переоборудовать. Бывший районный Дворец культуры.

– Это и теперь Дворец культуры, – мрачно заметил Вовочка. – Твоей культуры.

Вадик снова пожал плечами, на этот раз с досадой.

– Кончай, Вовик, не порть праздника. Ребята, давайте, располагайтесь. Переодеваемся…

Он взял свой халат и молча пошел к двери в боковой стене зала. Веня укоризненно посмотрел на Вовочку:

– Зачем ты его обижаешь? Смотри, как человек старается…

– Ничего, – хмыкнул Вовочка. – С этого типа обида – как с гуся вода. Или не помнишь?

Переодевались в боковой комнате, где на каждого был выделен отдельный, обозначенный именем шкаф. Открыв его, Веня обнаружил смокинг и туфли и понял, почему Вадик интересовался по телефону его размерами. В зал Веня вернулся первым, откупорил бутылку шампанского и дожидался друзей с бокалом в руке.

– Я хочу, чтобы мы выпили за Вадьку, – сказал он, когда все собрались. – За нашего дорогого Штюбинга, который так постарался для того, чтобы нам было сейчас хорошо. А если, дорогой Вадька, кое-кто иногда покусывает тебя, так это ведь никак не со зла, а исключительно ввиду несовершенства окружающей среды, которая, к сожалению, не состоит сплошь из таких, как ты. Будь здоров, дорогой!

Выпили. Вовочка вновь прослезился и пошел обниматься с хозяином. Несколько секунд они так и простояли, обнявшись и похлопывая друг друга по белым махровым спинам.

– Спасибо, Венечка, – сказал Вадик, оторвавшись наконец от Вовочки и удивительно быстро вернув себе прежний хозяйский вид. – Прошу всех садиться. Начинаем культурную программу. Для начала познакомьтесь с моим домашним животным.

Он хлопнул в ладоши. Входная дверь распахнулась, за ней послышались шум, возня, сдавленные ругательства, и какие-то странные звонкие шлепки, похожие на пощечины.

– Вадя, по-моему, там кого-то бьют… – осторожно заметил Витя.

– Идиоты! – закричал Вадик. – Всех уволю! Ничего нельзя поручить…

В этот момент раздался особенно громкий шлепок, и в зал влетел лоснящийся темно-коричневый бегемот, размерами с очень большого хряка. Вид у него был чрезвычайно раздраженный, и для того, чтобы это понять, не требовалось защищать диссертацию по психологии гиппопотамов. Пробежав несколько метров, он остановился, недовольно обозрел зал, угрожающе хрюкнул и со всех ног бросился к сервировочному столику.

– Держи его! Держи! – завопил Вадик. – Идиоты!

Тут только Веня заметил, что за животным тянется толстая цепь, на которой висят по меньшей мере пятеро крепышей в черных костюмах, безуспешно пытающихся затормозить рвущегося вперед бегемота. Тщетно! Разъяренная скотина неуклонно приближалась к столику с закусками и к людям в белых халатах.

– Вадя… – испуганно проговорил Витька и судорожно вцепился в подлокотники кресла. – Вадя!

– Спокойно! – заорал Вадик. – Ситуация под контролем! Стоять, падла!

То ли эта незаслуженная грубость обидела бегемота, то ли возымели наконец свое действие усилия крепышей, но он внезапно остановился, как вкопанный, приблизительно метрах в пяти от кресел. Витька перевел дыхание.

– Последний раз я был так испуган… – начал он, подумал и закончил: – Собственно, никогда.

– Ерунда! – выкрикнул Вадик, не отрывая взгляда от животного. – Смотрите! Теперь начинается самое главное!

Бегемот еще раз хрюкнул, на этот раз намного более миролюбиво и повернулся к бюстам вождей. Неторопливо переваливаясь на коротких ногах, он подошел к Горбачеву, понюхал, фыркнул и перешел дальше, к Брежневу.

– Смотрите, смотрите… – повторил Вадик, предостерегающе приподняв руку. – Выбирает…

Сопровождаемый крепышами, бегемот продолжил свое движение вдоль аллеи былой коммунистической славы, дошел до конца, чихнул и повернул обратно.

– Вадя, кончай дурью маяться, – с досадой проговорил Вовочка. – Давай лучше выпьем.

– Погоди! – отмахнулся хозяин. – Смотри, смотри!

Бегемот остановился около Брежнева. Он еще раз тщательно внюхался, икнул, сделал круг, как собирающаяся улечься собака, присел и навалил под бюст огромную кучу.

– Браво! – восторженно вскричал Вадик. – Браво! Вы видели?!

– Что? – осторожно поинтересовался Веня после некоторого молчания. – Видели что?

– Как это “что”? – кричал Вадик. – Он насрал именно на Брежнева, вы поняли?

– Ну и?..

– Что “ну и”? Вы совсем дураки или как? Смотрите: он ведь вас совсем не знает. Как в этой ситуации никого не обидеть? Вот Вовочка, например, тащится от Ленина, а Венька, может, – от Хруща, а Витька, может, – от Сталина или, наоборот, от Горби… неизвестно ведь, правда? И только один вождь в полном консенсусе: Брежнев! Его, сколько ни обсирай, все равно ни один человек не обидится, так ведь? Вот он и выбрал… у-ти лапушка, у-ти молодец…

Вскочив с кресла, Вадька подбежал к бегемоту и принялся чесать его за ухом. Животное довольно похрюкивало. Рядом, убирая дерьмо с паркета, суетились крепыши с совками и тряпками.

– Вам, дуракам, не понять, – сказал Вадик умиленно. – А я так гадаю насчет правительственного курса. Запускаю в зал и смотрю, перед кем присядет. И, знаете, Вовка еще ни разу не ошибся. Ни разу. Не то что идиоты-политтехнологи… эти только бабло потребляют, а вот хороший прогноз дать…

– Кто? – тихо переспросил Вовочка.

– Что? – обернулся Вадик.

– Кто “не ошибся”?

Вадик замялся.

– Гм… Ты только не обижайся, Вовик… но я его твоим именем назвал. Соскучился. Поверишь ли, я всех своих домашних животных так зову.

– Ага, – выдавил из себя Веня, кривясь от сдерживаемого смеха. – И на морду лица они похожи: оба краснорожие, глазки маленькие…

На последнем слове он не выдержал и сполз с кресла. Витя тоже корчился рядом. Через секунду хохотали все четверо. Охрана тоже сдержанно усмехалась уголками плотно сжатых ртов, не переставая, впрочем, пристально сканировать глазами соответствующие сектора обзора. Вадик закончил смеяться последним. Он всегда заканчивал смеяться последним – смешливость часто сопутствует добродушию. Но это в прошлом, а сейчас он, может быть, просто следовал известному правилу. Все еще посмеиваясь, хозяин вернулся в кресло и наполнил бокалы. Друзья снова выпили. Тем временем крепыши внесли в зал корыто со свежими овощами, и бегемот присоединился к трапезе. Он забрался в корыто с ногами и жрал удивительно громко, с хрустом раскусывая репу, разламывая огурцы, чавкая, чихая и хрюкая.

Разлив по новой, Вадик подал знак. Зазвучало адажио из “Лебединого озера”; бюсты вождей словно бы приосанились, вспомнив былое. Затем с обеих сторон помещения распахнулись двери, и, постукивая по паркету твердыми носками балетных тапочек, в зал втянулись две длинные вереницы девушек. Кроме упомянутых тапочек и накладных ресниц на них не было надето ничего. Сделав несколько па, девушки разделились на кордебалет и четверку солисток. Солистки отчетливо выделялись на фоне кордебалета размерами бюстов и фигурной стрижкой лобков. После того, как перестроение было завершено, балерины замерли в неподвижности. Музыка смолкла, и даже бегемот, словно осознав торжественность момента, на время перестал хрюкать. Телохранители тоже резко изменили сектора сканирования, халатно сосредоточившись на тощих ягодицах артисток.

– Вот, – удовлетворенно произнес Вадик, вытирая рот салфеткой. – Современный русский балет.

Витька неловко задвигался в своем кресле: он явно не знал, куда девать глаза.

– Слушай, Вадя, а почему они голые?

– Понимаешь, Витя… – Вадька возвел глаза кверху, явно копируя ученую искусствоведческую манеру. – Балет – искусство сугубо визуальное. На практике “визуальность” означает невозможность… вернее, неподходящесть данного искусства для чисто материального потребления…

– Другими словами, ты их не трахаешь? – перебил Вовочка.

Вадик поморщился.

– Конечно нет, Вовик. Ты только вглядись: сплошные жилы да силикон. Подержаться буквально не за что. Даже резиновая Зина интереснее – она хотя бы с подогревом. Нет, тут все только визуально. А визуальность, Витек… – он снова повернулся к Витьке. – …визуальность подразумевает обращение к самым глубоким струнам человеческой души, к обнажению самых скрытых…

– Понятно, понятно, – снова перебил грубиян Вовочка. – “Обнажение скрытых” тут очевидно.

– Ну вот… – развел руками хозяин. – Веня, ты как?

– В каком смысле?

– В визуальном, разумеется.

– В визуальном… – задумался Веня. – Видишь ли, сам я балет не люблю, хожу, если только Нурит меня силком вытаскивает. Что тебе сказать… те балетные труппы, которые я видел, тоже обычно “обнажают самые скрытые”, но не настолько. Так что твой балет явно более передовой.

– В смысле передка, – заржал Вовочка.

Балерины, не шевелясь, ждали команды. На их нарумяненных кукольных лицах застыли пластиковые улыбки. Остановившиеся глаза блестели неестественным кокаиновым блеском. Телохранители синхронно перешли к сканированию лобков. Вадик махнул рукой, и грянул “Танец маленьких лебедей” в поистине революционной аранжировке, скорее напоминающей марш. Веня и Витька удивленно переглянулись. Нельзя было не обратить внимание на то, что в области хореографии современный русский балет также сделал решительный шаг вперед. Семенящая дробь кордебалета сменилась синхронными взмахами ног поистине мюзикхолльной амплитуды. В сочетании с полным отсутствием одежды, это еще ярче воплощало торжество принципов визуального искусства в вадиковом понимании.

Но самыми последовательными оказались четыре “маленьких лебедя”. При первых же тактах они повернулись к зрителям задом, нагнулись и дальнейший танец осуществляли, ни разу не выйдя из этой трудной и, несомненно, новаторской позиции. При этом руки их, как и положено в “Танце”, находились в положении “крест-накрест”, но не с руками, а с внушительными силиконовыми прелестями ближайшей партнерши, что придавало хореографии невиданный, хотя и несколько удойно-животноводческий оттенок. Видимо, бегемот Вова тоже почувствовал это и стал проявлять признаки беспокойства, хотя чавкать не перестал.

Музыка смолкла. Вадик громко зааплодировал, остальные со смешанными чувствами присоединились к нему.

– Вадя, а Вадя… – сказал Витя просительно. – Все это, конечно, здорово, но отпустил бы ты их, а? Как-то уж больно твой бегемот возбудился.

– Глупости! – закричал раскрасневшийся Вадик. Было видно, что визуальное искусство оказывает на его душу самое благотворное воздействие. – Глупости! Вовка их прекрасно знает!

– Ты что, сбрендил? – откликнулся Вовочка. – Да я их впервые вижу.

– При чем тут ты? – засмеялся Вадик. – Я имею в виду бегемота. Эти бабы ведь у меня не только танцуют. Есть такой новый вид, на грани искусства и спорта: синхронное плавание. Внизу тут бассейн со стеклянной стенкой, потом покажу… ну вот, так они синхронно плавают вместе.

– Вместе с кем? С тобой?

– Да нет же! Я ведь вам объяснил: это искусство строго визуальное. Плавают с бегемотом. Синхронное плавание с бегемотом. Пока с карликовым, но я уже заказал…

Одна из балерин покачнулась и упала в обморок. Витя недоверчиво покрутил головой.

– А сам бегемот согласен с принципом визуальности?

Вадик нахмурился.

– Ну, не стану отрицать: определенный травматизм имеет место. Пока. Искусство требует жертв, слышали такое?.. – он крякнул и неловко поменял тему. – Давайте, выпьем, что ли? Между танцами?

– Вадик, дорогой, – мягко сказал Веня. – Не хочется тебя обижать, но я как-то… с дороги… мне бы… Скажи, в твоей бане еще и парятся или только пьют и наслаждаются визуальным искусством?

– Гм…

Вадик потупился. Можно было почти физически ощутить, с каким сожалением он мысленно вычеркивает пункты из своей праздничной программы. Друзья ждали.

– Ладно, что с вас возьмешь… – хозяин еще слегка досадовал, но прославленная отходчивость уже трансформировала досаду в новое воодушевление. – Париться так париться. Снятие напряжения… веничек… массаж грудью…

– Чем-чем? – переспросил Веня.

Но Вадик не слушал: он уже свирепо размахивал руками, отдавая команды испуганным крепышам. В зале поднялась неимоверная суматоха. Снова раскрылись боковые двери, вбирая в себя поспешно ретирующихся муз визуального искусства; целая команда крепышей, пыхтя и скандируя “и-и-и раз!.. еще раз!..” вытягивала из помещения упирающегося гиппопотама; кто-то уносил корыто, кто-то орудовал шваброй, и над всем этим балаганом раздавался зычный вадиков крик:

– Идиоты! Всех уволю! Ничего нельзя доверить!

Наконец, все смолкло. В зале оставались только они вчетвером и горсть патронов: одинаковые крепыши, которым уже ничто не мешало вернуться к добросовестному сканированию вверенных им секторов. Один из крепышей что-то неслышно нашептывал, почтительно склоняясь к Вадикову уху. Вадик брезгливо выслушал, потом кивнул и повернулся к Вене.

– Венечка, душа моя. Ты у нас с приезда, тебе и лучший персонал. Иди за этим, он проводит.

Следуя за крепышом, Веня вышел из зала и, пройдя коридор, оказался в круглой пустой комнате с несколькими дверями. Крепыш подошел к одной из них, открыл и посторонился, пропуская Веню.

– Здорово, касатик!

Дверь за Веней закрылась. Он стоял в просторном предбаннике, где приятно пахло эвкалиптом, березовыми листьями и еще чем-то хорошим. Несколько выходов вели из этого помещения в другие – вероятно, в мыльную, парилку, сауну, бассейн… Посередине комнаты стоял стол из полированного светлого дерева, сбоку шли лавки. А на этих лавках… на лавках сидел “персонал”: две голые по пояс женщины в простынях, небрежно повязанных вокруг талии. Они прихлебывали чай с мятой и, улыбаясь, благожелательно рассматривали Веню. Одна, белобрысая, выглядела совсем молоденькой; другая была постарше, лет тридцати, с собранными в пучок русыми волосами, кряжистая, широкозадая, с тяжелыми на вид руками и мощной грудью. Ей и принадлежало услышанное Веней приветствие.

“Массаж грудью…” – вспомнил Веня непонятные вадиковы слова и попятился. Но русоволосая уже стояла возле него.

– Пойдем, милок, попаримся, – сказала она нараспев и дернула за поясок вениного халата. – Ты халатик-то сними, сними, будь ласков.

Оторопевшего Веню раздели, ввели в парилку и уложили на полок.

– Да не бойся ты! – засмеялась старшая, сбрасывая простыню. – Это же массаж, ничего страшного. Повернись-ка на спину, не стесняйся. Докторов-то, поди, не стесняешься?

– Я сам доктор, – почему-то обиженно сказал Веня, прикрываясь руками.

– А коли доктор, то ручонки-то убери… – старшая наклонилась над ним, мазнув по лицу грудью. – Вот так… Сейчас мы тебя расслабим, доктор… вон ты какой у нас напряженный! Слышь, Светка, глянь-ка, обрезанный… ты такие любишь.

– Ага, – подтвердила белобрысая.

Она лизнула Веню в пупок и медленно повела языком вниз по животу. Веня закрыл глаза.

“Не забыть позвонить Нурит… – думал он. – Не забыть позвонить Нурит… Не забыть позвонить Нурит…”

Другие мысли, кроме этой, в голове просто не помещались… а потом исчезла и эта.

возврат к библиографии

Copyright © 2022 Алекс Тарн All rights reserved.