Убью кого хочу

возврат к библиографии

Убью кого хочу

(частичная публикация)

1

Сначала я слышала только ходики. Вернее, нет, не так: сначала я сообразила, что в наступившей тишине слышу только ходики. Из этого можно было сделать осторожный вывод о том, что ко мне вернулась способность соображать. Почему осторожный? Потому что быть такого не может, чтобы в такой комнате такого дома, находящегося в таком районе, были бы средь бела дня слышны только ходики. Это просто неправдоподобно. Где, спрашивается, непрерывный бубнеж вечно включенной на кухне радиоточки? Где песня про «мой адрес – Советский Союз», доносящаяся сквозь стену из соседней квартиры справа? Где шум семейной ссоры из соседней квартиры слева через лестницу? Где дробная беготня по потолку из квартиры сверху и кошачьи вопли из подвала снизу? Где сложный шум двора за немытым окном: детский плач из песочницы, перебранка бабок на скамейке, стук доминошных костяшек и матерные выкрики подвыпивших подростков? Где все это?

Нет, размеренный гром ходиков заглушал все остальное. Они висели прямо передо мной – старые стенные часы с ржавой продолговатой гирей и круглым маятником, на который был прилеплен портрет кудрявого октябрятского Ленина. Ленин раскачивался взад-вперед и явно избегал встречаться со мной взглядом. Честно говоря, я его понимала. Я и сама побаивалась предстоящей встречи с зеркалом.

Отчаявшись установить зрительный контакт с вождем революции, я посмотрела вниз, под ноги. Лужа крови расползалась по полу, неумолимо подбираясь к моим туфлям. Что сказала бы в такой ситуации мама?

– Встряхнись, Сашка! – вот что сказала бы мама в такой ситуации. – Немедленно встряхнись и подбери сопли. У тебя еще уйма дел в этой жизни.

Да, у меня еще уйма дел. Я закрыла глаза, тряхнула головой и несколько раз глубоко вздохнула, стараясь выдыхать всё без остатка, так, чтобы живот прилипал к позвоночнику. Где-то я слышала, что от этого яснеет в мозгах. Хотя, какая может быть связь между мозгами и прилипшим к позвоночнику животом? Никакой. Тик! Так! Тик! Так! Назойливый гром ходиков по-прежнему долбил меня по макушке, но теперь к нему прибавилось еще и головокружение. Я поскорей открыла глаза. Кудряшка Ленин продолжал игнорировать меня, впустую болтаясь туда-сюда, как обезьянка на ветке.

«Тоже мне, вождь, – обиженно подумала я. – Вождь, а вождь… пожалуйста, выведи меня отсюда. Ну что тебе стоит?»

Последние слова я зачем-то решила произнести вслух, и это, к моему изумлению, помогло. Что-то щелкнуло в правом ухе, и, словно прорвав плотину, на меня нахлынул целый водопад, потоп, наводнение звуков. Оглушительно завопил соседский проигрыватель: «Колеса диктуют вагонные…» Одновременно встряла из кухни радиоточка, словно желая уточнить, что именно диктуют колеса: «…расскажут о трудовых успехах передовиков производства». Сверху по потолку звонко протопали чьи-то маленькие башмачки, а со двора донеслось, наконец, все то, что и должно доноситься оттуда в хороший майский денек в два часа пополудни. Может, так же вернется в норму и все прочее?

Я скосила глаза вниз, к полу. Нет, лужа крови как была, так и осталась – ну, разве что, приостановила наступление на мои туфли. Как это все получилось, почему, с чего вдруг? Уму непостижимо… Головокружение прошло, зато теперь в пустом пространстве между ушами запели – заговорили два соперничающих голоса. У меня так часто бывает: как будто я вдруг расщепляюсь внутри на два совершенно разных, но одинаково скандальных существа: на меня-умную и меня-дуру. Две этих крикуньи откровенно не переваривают друг дружку. Обычно они занимаются тем, что просто бранятся во все горло. Сейчас кричала в основном я-умная.

– Уму непостижимо?! – возопила она. – А чего непостижимо-то, чего непостижимо, дубина ты стоеросовая, ротозейная ряшка?! Ошиблась адресом, вот тебе и вся непостижимость. Катька тебе как сказала? Улица Партизана Кузькина, дом 7-а, квартира 31. Или 7-б?.. Наверно, все-таки, 7-б… А ты куда приперлась? Да черт его знает, куда, только уж не в катькину квартиру, это стопудово. У Катьки разве возможен такой, с позволения сказать, ханыжный интерьер? Такие ходики с кудрявым октябренком на стене? Такой колченогий стол, уставленный грязными захватанными стаканами, заваленный клочками промасленной газеты вперемежку с обглоданными селедочными хребтами и пустыми консервными банками из-под рыбного «Завтрака туриста»? И вообще, Катька курит болгарские, «Родопи» – в крайнем случае, «Аэрофлот» – но уж никак не «Беломор», чьи заломленные-закушенные бычки повыставляли тут свои рога из острозубых пастей всё тех же консервных банок…

Вывод? Вывод прост: никакая это не катькина хата. Точка, конец сообщения, как сказал бы Анатолий Анатольевич Тимченко, наш убийственно сексапильный преподаватель по компьютерной связи. Ладно, тогда спрашивается: а что же это? Этот дурацкий вопрос, заданный мною-дурой мне-умной, окончательно вывел меня-умную из себя-умной.

– Ты что, совсем с дуба рухнула?! – мысленно заорала я-умная на себя-дуру. – Ну какая разница, что это? Важно, что тут лежат три трупа, свеженьких, как щечки октябренка с кудрявым значком. Важно, что мы обе – ни дура, ни умная – ни в жисть не сможем объяснить этот факт никому, особенно, милиции. Важно, что отсюда надо сматываться, и побыстрее, как из страшного сна, – сматываться, чтобы потом никогда и никому не признаваться, что этот сон тебе приснился. Поняла?!

Поняла. Я метнула быстрый взгляд влево и тут же отвела глаза. Ну и картина! Прямо Васнецов, «После побоища» – или как она там называется. Даже круче. До этого мне еще никогда не приходилось видеть мертвецов, но, тем не менее, я ни капельки не сомневалась в том, что тела на полу ничуть не живее картинных васнецовских витязей. Можно смело вызывать черного ворона или кто там над ними летает. Стараясь больше не смотреть в ту сторону, я осторожно присела на краешек дивана. Сматываться, конечно, надо, но только не в панике. Паника еще никому не помогала – ни дурам, ни умным. Нужно немедленно встряхнуться, подобрать сопли и всё хорошенько обдумать.

Начнем с начала. Как я дошла до жизни такой? Ну, это относительно просто. Мы с Катькой договорились заканчивать курсовую работу по деталям машин. Обычно мы всегда занимаемся у меня, но тут она вдруг заартачилась. Почему, мол, опять у тебя? Почему, мол, хотя бы разик не у меня? Вопрос, честно говоря, идиотский, ибо прямой ответ на него ясен даже самому тупому ежу. Мы с мамой живем на Крюковом канале, недалеко от института, пешком двадцать минут. А Катька с ейными предками – у черта на куличиках, не то в Дачном, не то в Лигово. «Дачное»… «Лигово»… – я и слов-то таких не знаю. На Байкале бывала, в Средней Азии, в Крыму, на Кавказе, а вот в Дачном и в Лигово – нет, не приходилось. Хотя, вроде как тоже Ленинград в географически-муниципальном смысле. Ладно, Ленинград. Но какой, спрашивается, смысл переться туда-обратно сорок минут на метро с пересадкой, потом еще столько же на двух автобусах и на закусочку – четверть часа пешедралом? Какой смысл проделывать это путешествие за три моря при наличии хаты на Крюковом? Никакого. Это раз.

Кроме того, у меня отдельная комната с хорошим кульманом и гостиная с большущим обеденным столом, на котором можно разложить все конспекты, учебники и чертежи, и никто даже не пикнет. Мама приходит только под вечер, но и тогда ходит вокруг на цыпочках и осмеливается побеспокоить наши сиятельные персоны лишь нижайшей просьбой откушать бульон с пирожками или хотя бы яблочко. А что наличествует у Катьки в ее запредельном Лигово, где некогда подстерегали врага героические партизаны Кузькины? У Катьки – трехкомнатная квартирка, где, помимо нее и предков, обитают малолетний хулиганистый брат Вадик, дед-в-обед-сто-лет и две бабушки-старушки с обеих родительских сторон. Там, по катькиным же словам, не то что чертежи разложить – ногу поставить негде! Это два.

Но вот ведь, попала подруге вожжа под хвост. А уж если Катьке что под хвост попало, то вылетит – не поймаешь. Просто такой период у нее нервный выпал: поссорилась со своим Мишкой, братец Вадик вконец достал сестренку фирменной лиговской простотой, окончательно развалились любимые югославские сапоги, накопились неприятные хвосты по зачетам, и, вдобавок ко всему прочему, еще и нарисовалась угрожающая задержка с тем, что, по идее, должно работать, как часы, с отрадной ежемесячной регулярностью. По всему по этому я даже не стала спорить. Чего не сделаешь ради подруги…

Как видно, Катька не ожидала столь быстрого моего согласия и оттого даже предложила встретить меня на автобусной остановке. Мол, дома у нас одинаковые, особых примет нет, за исключением пивных ларьков, да и те растут только на углах, а идти-то надо внутрь, в глубь микрорайона, не заблудиться бы. Тут бы мне, дуре, и согласиться. К несчастью, моя убогая соображалка в тот момент глухо спала, опьяненная сознанием беспрецедентного благородства своей хозяйки.

– Не боись, Катерина! – уверенно отвечала я. – Как-нибудь доберусь. В крайнем случае, язык до Киева доведет.

– До Киева тебе не надо. Да и проще до него, до Киева. Ты адрес-то записала? – спросила Катька. – Там у меня во дворе холм. Особая примета. Запомнишь? Лучше запиши.

Ее уже явно мучили серьезные сомнения. Думаю, что если бы в ту минуту я слегка поднажала, то всё вернулось бы на круги своя, к темным водам Крюкова канала, большому обеденному столу и бульону с пирожками. Но я, повторяю, слишком тащилась тогда от ощущения собственной героической жертвенности.

– Я пока еще не сенильная, записывать. Так запомню. Выходить на следующей остановке после бульвара Неизвестного Солдата. Улица Партизана Кузькина, дом 7-а, квартира 31, на холме. Правильно?

– 7-б! – простонала Катька, закатывая глаза. – Не 7-а, а 7-б! Как говорит мой братец-ублюдок Вадик, в этом доме только «б» и живут. Шуточка такая – дурацкая, зато запоминающаяся. Только «б» и живут. Запомнишь?

– Аск! – беспечно заверила я на чистейшем аглицком языке. – Спрашиваешь!

Но день спустя, сойдя на углу улицы Партизана Кузькина и проспекта Отважных, я уже на все лады проклинала свою глупую беспечность. Проспект Отважных, так его растак… здесь, в краю партизан и неизвестных солдат, безусловно, могли выжить только самые отважные. У них-то наверняка все было рассчитано по минутам и по шагам: где следует залечь и затаиться, а где, наоборот, сделать короткую ударную перебежку к автобусу. Неудивительно, что в этих дальних краях, где, как в песне, кончаются рельсы метро, я выглядела совершеннейшей недотепой. Потратила уйму времени на то, чтобы найти нужную остановку. Опоздала ввинтиться в толпу, штурмующую заднюю дверь. Долго ждала следующего автобуса; они ходили так редко, как будто их всех пустил под откос партизан Кузькин. К моменту начала финального марш-броска от угла до двери катькиной квартиры я уже провела в дороге без малого два с половиной часа и чувствовала себя совершенно измученной.

Угол Кузькина и Отважных был гол, безлюден и, наверно, хорошо простреливался в партизанские времена. Справа от меня уходило к горизонту серо-коричневое кочковатое пространство, поросшее редким невысоким кустарником и телеграфными столбами, вытянувшимися по стойке «смирно» вдоль железнодорожной насыпи. Зато сзади и спереди виднелись жилые микрорайоны. Издали, с остановки, они казались настоящими форпостами городской цивилизации. Вспомнив наставления Катьки, я покрепче прижала локтем тубус с чертежами и двинулась вслед за немногими сошедшими вместе со мной пассажирами.

Днем раньше над городом пролетел светлый весенний дождик – быстрый и приветливый, под стать ленинградскому маю. В центре города мостовые почти сразу подсохли, но здесь осенняя грязь решительно отказывалась сдаваться. От остановки к жилью вела широкая, вся в коричневых лужах, тропа, испещренная размазанными отпечатками обуви. Мне сразу припомнилось из летнего дачного детства: похожие следы оставляет коровье стадо на заливном лугу возле водопоя. Правда, мои попутчики, в отличие от деревенских коров, не ломились по лужам напрямик, а продвигались сложными зигзагами, норовя попасть ногой туда, где посуше. Судя по сдавленной ругани, которая слышалась тут и там, получалось далеко не у всех. Не вышло и у меня: до асфальта в проходе между крайними домами я добралась, перемазавшись едва ли не до колена.

Грязь была под стать партизанской глубинке: в этой липкой тяжелой глине с гарантией увяз бы любой иноземный захватчик. Убедившись в невозможности отчистить обувь в полевых условиях, я впервые подняла глаза от тропы и сразу осознала, что мое первое впечатление насчет форпоста цивилизации было не совсем верным. Микрорайон состоял из пятиэтажек постройки начала 60-ых, именуемых в просторечии «хрущобами». Как объяснила мне Катька, двадцать лет назад предполагалось, что они представляют собой временное решение и должны простоять всего лишь до наступления коммунизма, то есть совсем недолго. Неудивительно, что отсрочка всеобщего благоденствия стала для катькиного микрорайона полной неожиданностью. Видимо, это настолько опечалило многие дома, что их стены пошли крупными трещинами. Трещины латали битумом, отчего некогда беленькие пятиэтажки приобрели вычурную полосатость и напоминали сбившееся в кучу стадо зебр.

И вот теперь я, зажав под мышкой тубус с курсовой работой, бессильно влачилась меж этих зебр, как загнанная, перемазанная по самое брюхо антилопа. Влачилась, безуспешно пытаясь припомнить номер катькиного дома. В самом деле: 7-а или 7-б?

– Ну что было не записать? – горько пеняла я-умная себе-дуре. – Ты ведь полная дура, тебе всё надо записывать!

– Вот и записала бы, если ты такая умная, – огрызалась я-дура.

– Но ты хоть что-нибудь помнишь? Хоть что-нибудь?

– По-моему, 7-б, – отвечала я-дура.

– Почему?

– Потому что катькин дебильный братик дразнит ее этим «б». Мол, в этом доме одни «б» и проживают.

– Глупости, – фыркнула я-умная после минутного раздумья. – Если в доме проживают одни «б», то это распространяется и на братца. А обзывать самого себя не станет даже такой законченный дебил, как катькин Вадик. Вывод? Катька живет в доме 7-а. Точка, конец сообщения.

– Да, но… – робко начала я-дура, но была немедленно и грубо оборвана мной-умной:

– Молчи, дура! Без тебя тошно!

Насчет квартиры сомнений не было: четвертая парадная, первый этаж направо. Большая часть пространства хрущобного катькиного двора была занята огромным холмом странной формы. Холм напоминал слона, издохшего от тоски в недружественном окружении зебр.

– Может, там и впрямь кроется слон… или даже мамонт… – вяло фантазировала я-дура, разглядывая номера домов.

– Ерунда! Это всего лишь могильник строительного мусора, – отмахнулась я-умная. – Лень было вывозить, вот и осталось… ты номера смотри, номера!

– Я смотрю…

– Вот и смотри. Все равно больше ни на что не годишься.

Рядом со слоном высилась монументальная кирпичная помойка и серый железный гараж. С противоположной стороны холма стоял дощатый стол. Четверо мужиков в ватных телогрейках громко забивали «козла», еще столько же спортсменов «болели», ожидая своей очереди. Оставшееся место занимали несколько чахлых тополей, детская песочница и покосившаяся карусель, на чьих стальных прутьях примостилась стайка приблатненных подростков. Один из них тренькал по гитаре и орал: «Шиз годес! Шиз годес!». Остальные «шизы» подпевали или просто угрюмо молчали, свесив хмельные бедовые головы.

На лавочке у четвертой парадной плотно, бедро к бедру, восседали пять разномастных, разновозрастных, но при этом поразительно одинаковых женщин и что-то оживленно обсуждали, поминутно всплескивая руками. Увидев меня, они разом замолчали. Если бы взгляды могли сверлить, я точно превратилась бы в решето, еще не достигнув подъезда. Но к счастью, дрели работали вхолостую, и я поспешной антилопой проскользнула мимо, семеня постыдно грязными ногами и радуясь, что направляюсь в дом 7-а, а не 7-б. Такая грязная, да еще и в 7-«б» – это уже, знаете, слишком…

В парадняке витала стойкая смесь запахов привокзального сортира, продуктов кошачьей жизнедеятельности и горелых почтовых ящиков. Дверь в квартиру №31 находилась аккурат справа от пепелища. Я еще раз потопала ногами в последней тщетной попытке стряхнуть с туфлей налипшую глину и нажала на кнопку звонка. Звук был какой-то неприятный, с вывертом, сверлящий, как взгляды скамеечных теток. В квартире сразу что-то грохнуло и заскрежетало, но прошло еще минуты две, прежде чем послышались шаркающие шаги, и тень чьего-то глаза накрыла блестящую точку дверного глазка.

– Это к Кате, – бодро известила я.

Тень сдвинулась в сторону, звякнула цепочка, щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стоял неопрятный старикан в майке и трусах, обутый почему-то в высокие резиновые сапоги. Над вырезом майки, как над степным горизонтом, торчали многочисленные церковные маковки-купола. Как видно, на груди у старика был вытатуирован целый монастырь на несколько тыщ монахов с самим патриархом во главе.

– Ну и дед у Катерины… – поразилась я-дура.

– Сын за отца не отвечает! – возразила я-умная. – А внучка за деда и подавно.

– Это к Кате, – повторила я вслух.

Дед приветливо осклабился, обнажив полный рот стальных зубов. «Как в том школьном стихотворении, – мелькнуло у меня в голове. – Гвозди бы делать из этих людей…» В самом деле, если пустить дедову челюсть на переплавку, можно было бы как минимум набрать гвоздей на починку почтовых ящиков. Хотя, все равно ведь сожгут, так что ладно, пускай жует на здоровье…

– Это к Кате? – повторил старик и сделал шаг назад. – Ну, заходи, Это.

Я вошла в крохотную прихожую. Дверь за моей спиной захлопнулась, в обратном порядке звякнув замком и цепочкой.

– Проходь в горницу, слышь, – сказал старик, довольно бесцеремонно подталкивая меня вперед. – Гляньте, хлопцы, кто к нам пришел…

Убранство «горницы» характеризовалось подчеркнутым минимализмом – даже учитывая весьма скромные размеры хрущевских квартир. Пузырящиеся на стенах обои, пузырящийся на полу паркет, справа – немытое окно и диванчик с поролоновым сиденьем, из тех, на каких ждут своей очереди в коридоре поликлиники. Кроме диванчика, мебель «горницы» составляли шаткий пластиковый столик на железных ножках, два разнокалиберных табурета и зеленый ящик из-под бутылок.

За столом на ящике и табурете сидели двое: лысый круглолицый дядька и здоровенный полуголый парень лет двадцати. Они никак не могли сойти ни за катькиного младшего братца, ни за ее же бабушек-старушек с обеих родительских сторон. Тут даже такая идиотка, как я-умная, должна была сообразить, что квартира не та. Я непроизвольно попятилась, наступив при этом на ногу стоявшего сзади старика.

– Ой, простите! Я, кажется, ошиблась адресом…

Парень с размаху хлопнул ладонью по колену и радостно заржал. Лысый тоже заулыбался.

– А ты сразу: участковый, участковый… – сквозь смех проговорил молодой. – А это телка. Участковый… ну ты даешь… участковый…

– А хоть бы и участковый, – шепеляво отозвался старик, проходя мимо меня к свободной табуретке. – Я бы ему, суке, без ордеров хрен открыл бы. Не те времена, слышь. Нынче народ права имеет. Банкуй, слышь.

Все еще посмеиваясь, парень взялся за бутылку – темную «бомбу» особо бормотушного портвейна.

– Участковый…

По-видимому, это слово оказывало на него такое же действие, как щекотка. Круглолицый с сомнением покачал лысиной:

– Права, права… Это вам права, а мне… – он ввернул матерное слово. – Ты, дед, пенсионер, с тебя и взятки гладки. А Серый вообще молодой. Молодые разве что понимают? А мне с начальником ссориться не с руки.

– Подумаешь, молодой! – возразил парень, ловко разливая по стаканам бурую пузырчатую жидкость. – Ты тоже не старый…

Он водрузил бутылку на стол с такой бережной осторожностью, как будто «бомба» и в самом деле могла взорваться.

– Хех! – весело закивал старик. – Верно говоришь, Димыч. Я вот свое уже отходил. У Серого еще все спереди, слышь. А ты вроде как посередке, на тебе и ездиют. Жисть… Ну, давайте…

Они выпили, синхронно двигая кадыками. Все трое вели себя так, как будто меня не было в комнате, и это пугало настолько, что я просто не могла сдвинуться с места.

– А телка-то ничего, – морщась от выпитого, проговорил парень. – Пухленькая. Есть за что подержаться.

Лысый весело подмигнул.

– Вот и подержишь, пока я драить буду.

Старик захихикал и, взяв со стола нож, принялся резать крупными ломтями кирпичик хлеба.

– Ну, Димыч, ну Димыч… – он покрутил головой. – Ты уж скажешь, так скажешь… Зачем держать-то, слышь? Будто она сама не согласная. Чай, сама пришла, никто силком не тащил. Ты ведь согласная, а, дочка?

За стеной кто-то включил магнитофон или проигрыватель. «Мой адрес не дом и не улица…» Актуально, что и говорить.

– Я пойду, ладно? – выдавила я, бочком-бочком продвигаясь к двери.

– Ку-уда?! – парень, не поднимаясь с места, вытянул руку, и одним движением отбросил меня назад. – Куда? Иди к окошку, телушка.

Выронив тубус, я отлетела к дивану.

– И то, – одобрил лысый Димыч. – У окошка светлей будет. Нехай глядит, где там правильный адрес… Твой адрес не дом и не улица, твой адрес вот этот диван…

– Хех, хех… – снова закудахтал старик.

– Вы что… – сдавленно пролепетала я. – Вы зачем… пустите… я пойду… мне надо…

– Ну что, – с деловым видом произнес лысый, – как будем? В порядке старшинства? Дед, ты как?

– Хех, хех… – старик хихикнул и задумчиво, словно вслушиваясь в себя, постучал по столу рукояткой ножа. – Не, хлопцы, я прежде на вас, молодых, посмотрю. А там, гляди, и у меня всхочет. Хех, хех… Давай первым ты, Серый. Молодым везде у нас дорога. Хех, хех…

Все трое, как по команде, обернулись и уставились на меня оценивающими взглядами, отвратительными, как липучка от мух. В сравнении с этими тремя мерзкими хряками даже чавкающая грязь на тропинке была вершиной небесной чистоты. Пластинка за стеной кончилась, и в наступившей тишине послышался дробный перестук чьих-то каблучков по паркету верхнего этажа.

– Это валькин, что ли? – спросил лысый, переводя взгляд с меня на старика и кивая в сторону потолка.

– Дык, а чей же еще? – ответил старик, снова берясь за хлеб. – Валькин, само собой. Уже два месяца как бегаить, по балде стучить.

– Это у ней второй?

– Третий, – старик скорбно покачал головой. – Родют, как кошки. А зачем родют? Родют, родют – нищих плодют.

Словно в подтверждение его слов, снизу из подвала послышался кошачий вопль, и дед назидательно воздел перст.

– О, слышь? Я ж говорю, как кошки… Ну, чего сидите? Давай, Серый.

Серый снова ощупал меня липким взглядом.

– Не, сначала еще по стаканчику.

– Вот это по-нашему! – согласился лысый. – Первым делом, первым делом бормотуха, ну а девушки…

– …а девушки потом! – весело подхватил дед. – Хех, хех… ох, Димыч, Димыч, ты уж скажешь, так скажешь. Банкуй, молодежь!

За стеной снова завели ту же пластинку про адрес. Парень, ухмыляясь, взялся за бутылку.

– А вы как думали? – сказал он, тщательно отмеривая порции. – Думали, я на нее залезу, а вы тут под шумок винище добьете? Ну уж нет… я ведь тоже не пальцем деланый.

Я смотрела на них во все глаза, и мой чудовищный страх постепенно уступал место столь же чудовищной обиде. Эти три неандертальца не испытывали никаких сомнений относительно того, что намеревались сотворить со мной. Они видели во мне законную добычу, кусок теплого сладкого мяса, ходячую вагину, в которую всякий уважающий себя пещерный житель имеет право тыкать своим грязным дрючком. Но еще обиднее было то, что я сама ощущала полнейшую беспомощность. Никто во всем мире не мог меня защитить. Подонки точно знали, что никто их не накажет: ведь я действительно пришла сюда по своей воле. И тетки на скамейке перед подъездом охотно подтвердят этот факт.

Что делать? Кричать, звать на помощь? Словно в ответ, со стороны лестничной площадки донеслись крики – басовитый мужской и истошный женский. Слов было не разобрать – их перекрывали вагонные колеса, оглушительно выстукивающие «мой адрес Советский Союз».

– Смирновы? – осведомился лысый, ставя на место стакан и отламывая корочку от хлебного ломтя.

– Они, – подтвердил дед. – Что ни день собачатся. Хоть бы уже зарезал ее, слышь…

Парень мрачно кивнул:

– Я бы точно зарезал. Чтоб не борзела.

– У тебя еще все спереди, – хохотнул лысый. – Молодой. Еще и по первой не ходил. Дед, а дед, ты когда по первой пошел?

– Шешнадцати не было… лучок, что ли, покрошить?

Старик выудил из-под газет луковицу и снова взялся за нож.

Нет, звать на помощь было бесполезно: мне и «адрес-советский-союз» не перекричать, а уж Смирновых и подавно. Что же делать, что делать? И что со мной будет потом, когда эти твари измочалят меня и выкинут на лестницу? Куда я такая пойду, как доберусь домой? И мама… боже мой, каково придется маме?! Я-то как-нибудь справлюсь, выживу, но мама… у нее давление… у нее сердце…

– Ну чего, допили, пора и за дело, – сказал лысый. – Серый, если тебе в лом, давай я начну. У меня уже давно чешется.

Ухмыляясь, он принялся ощупывать меня пьяными бормотушными глазками.

– Ни-ни, – запротестовал молодой. – Сначала я. У тебя ж как у слона, все там раздолбаешь…

Парень громко рыгнул, сунул в пасть кусок хлеба и стал приподниматься, вытирая ладони о штаны. Я в тот момент уже могла думать только о маме. Ее потерянное опрокинутое лицо с посиневшими губами покачивалось перед моим мысленным взором. Теперь уже не страх и не обида, а лишь слепящая ненависть белой волной вскипала в моей груди, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. Наверно, поэтому я видела все происходящее как в сильно замедленной съемке. Ненавистное полуголое тело в трех шагах от меня поднялось с ящика, выпрямилось и переступило с ноги на ногу.

«Выдохнуть… – пронеслось в моей голове. – Вдохнуть… выдохнуть… вдохнуть… сдохнуть… сдохнут! Пусть они все сдохнут! Прямо сейчас!»

По потолку снова дробно простучали каблучки. Сквозь «адрес-советский-союз» и вопли четы Смирновых я едва слышала собственный голос.

«Колеса диктуют вагонные…»

– Сдохни!

Это сказала я или надиктовали колеса?

– Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Видимо, все-таки я… Дальнейшее заняло не больше десяти секунд, но в очень замедленной съемке растянулось бы на целую мотыльковую жизнь. Дед аккуратно отрезал от луковицы очередной ломтик и вдруг произвел быстрое круговое движение ножом.

– Кр-р-р… – произнес лысый.

Он разом перестал улыбаться и обеими руками схватился за горло. Из красной щели на его шее лилось и фонтанировало, как из прорвавшегося кухонного крана.

– Кр-р-р… – повторил лысый и с грохотом рухнул с табуретки.

Молодой, стоявший уже в шаге от меня, удивленно поднял брови и стал поворачиваться, чтобы посмотреть, что там упало. По лицу его продолжала размазываться идиотская слюнявая полуулыбка. Он не успел повернуться. Старик вскочил, приобнял молодого сзади за шею и резко дернул вниз, насаживая на нож. Парень упал навзничь и мелко-мелко застучал каблуками. Изо рта его потекла красная струйка, кончик хлебного ножа вылез наружу и торчал под левым соском. Я перевела взгляд на деда. Покачиваясь на полусогнутых ногах, он растерянно озирался вокруг, явно пораженный случившимся.

– Как же это, слышь? – недоуменно проговорил старик, поднимая на меня выцветшие безумные глаза.

– Сдохни! – скомандовала я прямо в его потерянное лицо с посиневшими губами. – Сдохни, кому говорят!

Дед еще раз качнулся, схватился за сердце, захрипел и повалился на затихшего к тому времени Серого.

«А они ведь и в самом деле сдохли, – равнодушно констатировала я. – Все трое. Я им сказала сдохнуть, и они сдохли…»

Тут-то я и сообразила, что в наступившей тишине слышу только ходики. Ходики на стене.

2

Остановив наступление на мои туфли, лужа на полу сразу поскучнела и принялась тускнеть. «Что теперь?» – думала я. Ясно, что нужно как-то выбираться, но как? Мысль о том, что придется еще раз миновать скамеечную рентгеноскопию при выходе из подъезда, приводила меня в трепет. Эти чертовы тетки наверняка обратят внимание на каждую деталь, даже самую мелкую. Например, такую как капли крови на одежде и обуви. Их ведь, сколько ни отмывай, все равно где-то что-то останется. Да и где тут отмыться? В здешний совместный санузел я не войду даже под угрозой смертной казни.

Кстати, угроза казни выглядела вполне реальной. Три трупа – это тебе не игрушки. Никто не посмотрит, что ты комсомолка и отличница. Высшая мера наказания как минимум.

– Как минимум… – передразнила умная-я. – Если высшая – минимум, то каков же тогда максимум?

– Знаешь что? – сердито ответила я-дура. – Ты бы лучше помалкивала. Кто меня сюда затащил? 7-а, 7-а… теперь довольна, умница?

– Сама виновата! – парировала эта нахалка. – Нечего чужим умом жить! Своей головой нужно думать!

– Это, между прочим, наша общая голова, – напомнила я. – И высшая мера относится ко всем, в том числе, и к умным. Так что, будь добра, оставь эти сарказмы при себе. Скажи лучше, как отсюда выйти?

– Как, как… через окно, кверху каком, вот как. Тут ведь первый этаж, помнишь?

Что ж, это, пожалуй, идея…

Я забралась с ногами на диван, дошла до самого краешка и стала высматривать чистый кусок пола, куда можно было бы спрыгнуть. Задача оказалась непростой: из этого лысого гада-шутника натекло море разливанное. Я покосилась в его сторону. Шутник лежал, как упал, – на боку, только руки уже не прижимались к горлу, а были праздно сложены рядом, ладонь к ладони, словно лысый собрался поаплодировать моей находчивости. В открытых глазах мертвеца теперь не было видно ни похоти, ни бормотушного тумана, а только… – черт его знает что – наверно, удивление. Мертвым лысый Димыч казался куда симпатичней живого лысого Димыча.

– Ну вот, – сказала умная-я. – Еще пожалей его, дура. Поинтересуйся: как дела, Димыч? Уже не чешется там, где чесалось?

Я снова обратилась к изучению пола. Так. Чистого участка не просматривалось. Но если встать деду на спину, а оттуда перешагнуть на табурет, то можно добраться до ящика. А там уже рукой подать до двери в смежную комнату.

– А если он жив?

– Кто?

– Дед. Ты на него встанешь, а он вдруг ка-ак схватит… В фильмах ужасов всегда так: думаешь, он уже всё, а он…

– Ма-а-алчать! – прикрикнула умная-я. – Вперед, дура! Они участкового ждали, помнишь? Если сейчас придет участковый, что тогда будет?!

Ухватившись за боковой поручень, я вытянула ногу и попробовала деда на живость. Отрицательно. Я осторожно перенесла центр тяжести на вытянутую ногу, то есть на дедову спину… то есть на них обеих. Вот только бы он не вздумал сейчас скатиться с Серого… То-то мы тогда поваляемся вчетвером в этой чертовой луже… Ага… Теперь на табуретку… В три приема я добралась до смежной комнаты и глубоко вздохнула, прежде чем заглянуть туда. К тому времени я уже ощущала себя Раскольниковым, зарубившим трех старушек-процентщиц, и мне вдруг пришло в голову, что в смежной комнате тоже может обнаружиться какая-нибудь ни в чем не повинная Лизавета.

К счастью, комнатушка была пуста, если не считать грязного топчана и кучи тряпья в углу. Не теряя времени, я распахнула окно и выглянула наружу. Метра два от земли… не так уж и высоко… Комната выходила в соседний двор – точный двойник предыдущего, только без дохлого слона: здешние мусорные кучи тянули разве что на бегемотов. Вдоль этой, тыльной стороны дома тянулось тощее болотце, безуспешно притворяющееся газоном. Подоконники в «хрущобах» отсутствовали – очевидно, предполагалось, что они должны наступить одновременно с коммунизмом. Я вскарабкалась на нижний край оконной рамы, примерилась и прыгнула.

Спортсменка из меня та еще, но обошлось без особенных потерь. Болотце-газон благотворно смягчило падение – благотворно, но не совсем бескорыстно. В качестве платы за услугу оно предъявило претензии на мою обувь: при приземлении ноги ушли по щиколотку в топь, и на свет божий я их вытянула в одних колготках. Пока я возилась, переступая босиком в холодной грязи и пытаясь нащупать утонувшие туфли, сверху из окна послышался звонок. О, я сразу узнала этот неприятный, сверлящий, с вывертом звук. Кто-то звонил в дверь квартиры, которую я только что покинула, в буквальном смысле ступая по трупам поверженных врагов!

– Участковый! – в панике возопила я-умная. – Что ты там копаешься, дуреха?! Скорее, скорее!

Отчаяние подстегнуло меня, и пропавшие было туфли сами прыгнули в мои дрожащие руки. Не тратя драгоценных секунд на обувание, я выскочила на более-менее твердую почву и бросилась бежать. Я неслась, не разбирая дороги, по грязи, по размокшим газонам, по твердому растрескавшемуся асфальту, и снова по грязи, и снова по лужам. Куда угодно, лишь бы подальше от этого кошмара! Не знаю, сколько времени продолжался этот антилопий забег меж хрущобных зебр, монументальных помоек и слоновьих могильников. Знаю только, что в какой-то момент я споткнулась, растянулась во весь рост и, подняв голову, обнаружила себя перед детской песочницей, под пристальным взглядом малыша лет шести с совком и ведерком.

– Тетя, тебе больно? – участливо поинтересовался он.

– Не очень, – соврала я.

– Тогда копай, – сказал малыш, протягивая мне совок. – Тетя, копай!

– Погоди, – сказала я и уселась на край песочницы. – Дай обуться и вообще. Кстати, не подскажешь ли мне, где я?

Малыш пожал плечами:

– Здесь. Ты здесь.

– Понятно, что здесь. Улица, как называется улица?

Он задумался, с недоумением наблюдая, как я натягиваю грязные туфли на мокрые ноги. Похоже, паренек всерьез сомневался, стоит ли доверить такой подозрительной особе столь важную партизанскую тайну.

– Это улица сапёа Кейзача, – проговорил он наконец, сильно картавя.

– Ага, улица сапера Кирзача, – отозвалась я, изо всех сил борясь с подступающим отчаянием. – И находится она «здесь». А ты, стало быть, минируешь песочницу? А где тут железная дорога, мой малолетний боевой друг? Что-то мне ужасно захотелось подорвать парочку-другую эшелонов…

– Доога там, – сказал малыш, указывая совком в проход между домами. – Тетя, копай!

Я не стала копать, да простят меня все отважные партизаны, саперы и неизвестные солдаты. Я добралась до железнодорожной станции и, кое-как отмыв туфли в относительно чистой луже, села в электричку, идущую до Балтийского вокзала. И там, в вагоне, почти согревшись и уже почувствовав себя в безопасности, я вдруг обнаружила, что мне чего-то не хватает. Тубус! Убегая из квартиры, я забыла там тубус! Тубус с чертежами курсовой работы! И главная проблема тут заключалась даже не в самих чертежах – их-то можно было восстановить за пару бессонных ночей. Главная проблема заключалась в штампах. Если кто не в курсе: штампом называется такая специальная таблица в углу чертежа, где, среди прочего, указывают имя и фамилию автора-исполнителя. В данном случае – фамилию автора-исполнителя резни в квартире № 31 дома 7-а… Или 7-б?.. – ладно, теперь уже не столь важно.

Был уже час пик, и трамваи от вокзала шли переполненными. Это означало, что мне неизбежно пришлось бы пачкать других пассажиров своим удручающе грязным плащом. Я немного постояла на остановке под косыми взглядами потенциальных попутчиков и решила идти пешком. Над Лермонтовским проспектом сгущались сумерки, зажглись фонари, начал накрапывать дождик. У входа в мясной угрюмо копошилась черная очередь. Люди возвращались с работы, поспешно разбегались по домам. Кому-то эта картина, возможно, показалась бы мрачной. Но мне в тот момент хотелось плакать от избытка нежности. Я наконец-то вернулась в свой город. В город с настоящими улицами и настоящими домами, похожими на дома, а не на стадо зебро-мутантов.

Впрочем, нежность нежностью, но устала я капитально и едва переставляла ноги. Колготки, само собой, приказали долго жить, а мокрые туфли жали, мяли и натирали. Честно говоря, на их месте я тоже непременно отомстила бы своей хозяйке за столь дурное обращение. Возле гостиницы «Советская» у меня задрожали коленки, и я прислонилась к фонарю, собирая силы для последнего рывка через Фонтанку. Рядом тут же притормозила одетая не по сезону старушка в черном потертом пальто и шерстяном платке.

– Что с тобой, девонька? – проговорила она, подслеповато моргая слезящимися глазами. – Или обидел кто?

Я кивнула, подтверждая ее догадку.

– Обидели, бабушка.

– Ах, супостаты! Это кто же?

– Партизан Кузькин, – пожаловалась я. – А также сапер Кирзач.

– Ах, супостаты! – повторила старушка, явно не расслышав моего ответа.

Она качнула головой, переложила кошелку из правой руки в левую и вдруг воздела вверх два перста на манер боярыни Морозовой.

– А ты не прощай! Никому не прощай, слышь? Пускай они все передохнут! Я вот прощала, а зачем? Тьфу, прости Господи! Никому не прощай, слышь? – старушка повернулась к близким куполам Троицкого собора и принялась интенсивно осенять себя крестным знамением. – Прости, Господи, прости, Господи, прости, Господи…

Я снова кивнула, хотя это старушкино «слышь» неприятно напомнило мне убиенного многокупольного деда. Но, в общем и целом, я не могла не признать историческую правоту боярыни Морозовой. Зачем прощать, если об этом всегда можно попросить Господа? Он и простит. Старушка тем временем уже семенила дальше, не прекращая при этом бормотать и креститься. О моем существовании она, скорее всего, забыла где-то между третьим и четвертым «прости, Господи». Полезная вещь склероз. Но пять теток на скамейке у подъезда дома №7 с какой-то там буквой склерозом определенно не страдают. Можно не сомневаться, что они хорошо запомнили девушку с тубусом. И малыш с лопаткой запомнил. Но малыша никто не спросит, а теток еще как. Что будет, что будет, Господи? Прости, Господи, прости, Господи…

От страха мои коленки перестали дрожать, хотя, по идее, должны были бы отреагировать прямо противоположным образом. Спеша воспользоваться этим благоприятным моментом, я отлепилась от столба и рванулась на мост. Ну вот… теперь по набережной направо… второй поворот налево – мой. Родной Крюков канал, канальчик, каналья моя любимая… десять окон от угла, подворотня, двор… – и вверх по лестнице на третий этаж. С пятой попытки попав ключом в замок, я открыла дверь и не вошла, а впала в прихожую. Только бы мамы не было дома – тогда не придется ничего объяс…

– Сашенька?

Я сразу определила, что голос доносится с кровати в маминой комнате. Судя по тому, что мама сразу не вышла ко мне, она чувствовала себя не слишком хорошо. Наверно, опять что-то с давлением.

– Да, мамочка.

– Я тут прилегла… подожди, сейчас встану… покормить…

– Лежи! – поспешно крикнула я, скидывая туфли и плащ. – Лежи, я сама все сделаю.

– Тебе тут Катя названивает. Уже несколько раз. Вы что, разминулись?

– Сейчас я ей отзвоню. Ты только лежи, не вставай… Бима, отстань!

Последний призыв адресовался к третьей обитательнице нашей квартиры – собаке по имени Бима, она же Бимка, она же Сучка Беспородная, она же Лапушка Ненаглядная – всё в зависимости от настроения. Она, как и положено всякой правильной собаке, распознала мой приход еще до того, как я вошла во двор – по шагам в подворотне, и теперь волчком вертелась вокруг моих мокрых ног, всеми фибрами хвоста изображая безумную радость встречи. Но я-то знала, что одновременно эта хитрая зараза вынюхивает, где меня, собственно, черти носили, и в какую, собственно, беду я ухитрилась попасть.

– Отстань! – повторила я и добавила шепотом: – Потом все расскажу…

Если от мамы еще можно было что-то скрыть, то от этой хвостатой подруги – ничего и никогда. Бимка перестала крутить волчок, наклонила голову и укоризненно глянула на меня снизу вверх. Мама довольно точно называла этот собачий взгляд «взглядом поверх очков».

– Что ж, потом, так потом… всегда потом… Я у тебя всегда на последнем месте…

Конечно, Бима ничего не произнесла вслух, но на ее исполненной оскорбленного достоинства морде было крупными буквами написано именно это. Дабы усугубить мое чувство вины, чертова собаченция вздохнула с притворной печалью и, по инерции помахивая хвостом, отошла в угол, где и улеглась с демонстративным грохотом задницы об комод.

Обычно бездомных собак подбирают на улице, в скверах, в собачьих питомниках. Но мы с мамой даже не думали подбирать эту псину. Она подобрала нас сама, с безошибочной точностью выбрав время для предложения, от которого, как в книжке про мафию, мы просто не могли отказаться.

Дело было в декабре 77-го, пять лет назад. Я тогда училась на первом курсе, старые школьные дружбы уже подувяли, а новые институтские еще не успели расцвести. Поэтому я частенько сидела дома одна, что вообще говоря, мне не очень свойственно. И вот как-то вечером, вернувшись с работы, мама окинула взглядом мою понурую фигуру и скомандовала:

– Хватит киснуть, Сашка! Немедленно встряхнись и подбери сопли. У тебя еще уйма дел в этой жизни. А что бы нам не сходить в кино? По-моему, в «Рекорде» дают что-то новенькое.

«Что-то новенькое» называлось «Белый Бим – Черное Ухо». Ни до, ни после того мне не приходилось видеть, чтобы весь зрительный зал кинотеатра «Рекорд» рыдал с такой рекордной слезоточивой мощью. Слезы ручьями текли по полу, переполняли фойе и выплескивались на Садовую, в промозглую декабрьскую ночь. Декабрьские ночи вообще не бог весть что – хоть в Крыму, хоть в Паланге, но в Ленинграде они особенно депрессивны. Декабрьский ленинградский холод отвратителен, как трясучая ледяная трясина, как плевок Бабы-яги. Вода в каналах черна, а воздух напоминает мокрый подгнивший зельц и так же несъедобен. Ленинградский декабрь похож на старого тролля-людоеда, который молча ковыляет по улицам, подыскивая, кому бы вцепиться в горло своими крючковатыми когтистыми лапами. С ним нельзя справиться, от него можно только убежать – домой, в тепло, в объятия уютного шерстяного пледа, к маме под мышку.

Туда-то, домой, на Крюков канал, мы с мамой и спешили после сеанса, все в слезах и в соплях. Декабрь хватал нас за рукава, пытался забраться под воротник, а мы отпихивали его локтями и еще глубже утыкали носы в мохеровую броню шарфов. Но спокойно вздохнуть в декабре можно, лишь хлопнув дверью парадного. Мы так и поступили – хлопнули дверью, вынули носы из мохера, утерли последние слезы и стали подниматься к своей квартире с недвусмысленным намерением поскорее заварить крепкий чай с медом и лимоном, забраться с ногами на диван и тихо радоваться тому, что мы есть друг у дружки. Радоваться, что мы не Бим – Черное Ухо.

Мы поднялись на третий этаж и остолбенели. На коврике у нашей двери сидела большая гладкошерстная дворняга и смотрела на нас строгим оценивающим взором.

– Что будем делать, Сашуня? – тихо спросила мама.

– А что мы можем сделать? – так же тихо ответила я.

Собака одобрительно моргнула и кивнула в сторону двери. Мы покорно открыли. А что еще мы могли сделать в таком декабре и после такого кино? Хотя Белым Бимом – Черное ухо она не была, что называется, ни разу. Начать с того, что Бим был белым, а наша гостья имела окрас, который мама щедро определила как «неопределенный», хотя правильней было бы назвать его грязно-серым. Кроме этого, Бим был породистым кобелем с аристократической родословной, а подобравшая нас собака – беспородной беспаспортной сучкой – и по полу и, как выяснилось позже, по характеру.

Но в том декабре и после того кино эти различия казались сущими мелочами. Сама судьба навязала нам эту собаку, как и ее имя. Понятия не имею, как она ухитрилась пролезть в закрытый подъезд и почему выбрала именно наш этаж и нашу дверь. Хотя, на ее месте, я бы тоже не сомневалась в выборе. Во-первых, мы с мамой проживаем вдвоем в отдельной трехкомнатной квартире, что представляет собой чисто дореволюционную редкость. Как говорит мама, так получилось. Думаю, мы одни такие на весь район, а может, даже и на весь город. Так что Бима просто выбрала наилучшие жилищные условия. Поначалу я еще пробовала допытаться у нее, где именно она об этом пронюхала, но хитрая сучка так и не выдала свою страшную тайну. Не подавала же она запрос в ЖЭК или в Ленгорсправку?!

Во-вторых, подселившись в наши роскошные палаты, дальновидная собаченция обеспечила себе еще и бесплатное медицинское обслуживание. Дело в том, что моя мама ветеринар по профессии. То есть начинала-то мама учиться в медицинском. Хотела быть знаменитым хирургом, как ее мама, моя бабушка. Чтобы уж сразу закончить с этой темой: бабушкиным мужем, то есть маминым отцом и моим дедом был один из заместителей какого-то наркома – не то Серго Орджоникидзе, не то еще кого-то. Деда звали Борис Романов, и он руководил строительством боевых кораблей для Советской республики. Собственно, его высоким статусом и объясняется наша квартира на Крюковом канале. Как говорит мама, так получилось. Не будь этого, нас бы уже давно уплотнили.

Мама родилась в 34-ом, а в 39-ом деда забрали. Бабушку не тронули: она уже тогда была важным хирургом в Военно-медицинской академии. А может, не из-за этого. Может, просто руки не дошли: началась война, и органам стало не до жен бывших замнаркомов. Во время войны бабушка заведовала военно-полевым госпиталем, а маму таскала с собой по всем фронтам. И мама тоже решила стать хирургом, поступила в институт и даже отучилась один курс. Но в 53-ем дошла очередь и до бабушки: ее тоже арестовали. И хотя бабушка провела в заключении совсем немного времени, этого хватило. На Крюков-то канал она вернулась, а вот восстановиться на работе не успела: инфаркт. Это у нас по женской линии – слабое сердце. Мама вот тоже страдает; наверно, и я буду, когда время придет. В общем, мама похоронила бабушку и ушла из института. Перевелась на ветеринарную специальность. Потому что, как она говорит, лечить животных и правильней, и безопасней, чем людей.

По-видимому, это-то и учуяла наша умная Бимуля. Мама говорит, что от ветеринаров, а значит, и от их жилья, всегда пахнет благодарностью вылеченных животных. У ветеринаров очень достойные и терпеливые пациенты – не то что у человеческих врачей. Те, кто лечит людей, пахнут, наверно, совсем иначе. Пахнут злобой, претензиями, клеветой. Видимо, это и убило мою бабушку – это, а вовсе не инфаркт. Наверно, она просто задохнулась от нестерпимой вони, которой накопилось вокруг нее ужасно много: ведь за два десятилетия хирургической практики бабушка спасла огромное количество двуногих неблагодарных.

Жаль, что я не успела познакомиться ни с нею, ни с дедом. Катьке в этом отношении сказочно повезло: она-то живет в одной квартире с дедом и обеими бабушками. И, хотя нельзя не отметить некоторые связанные с этим неудобства, еще неизвестно, что бы я предпочла: наши царские палаты без деда и бабушек или катькину «хрущобу» с ними.

Так или иначе, Бимуля точно знала, у чьей двери она садится. Жили мы душа в душу, как три близкие подружки. Днем рождения Бимы было официально назначено 17-е декабря, дата ее пришествия в нашу жизнь. В честь этого праздника мама готовила вкусное баранье рагу с косточками, мы честно съедали его на троих и укладывались на диван в гостиной. За окнами бессильно чернел декабрь, уютно журчали батареи, бухтел телевизор, и всем нам троим хотелось плакать от невыразимой сладости бытия.

– Ну? Кто сказал, что без кобелей в этой жизни не обойтись? – говорила в такие моменты мама, ласково почесывая Биму за ухом.

Сучка благоразумно не вступала в спор на эту скользкую тему – лишь слегка приоткрывала лукавый глаз и бурчала в ответ что-то невразумительное. Первые два-три года мы порядком намучились с ее любовными похождениями. Перед наступлением течки эта зараза вела себя тише воды ниже травы, всеми способами демонстрируя послушание и умеренность. На прогулках даже самая наглая кошка не могла побудить ее отойти хотя бы на шаг от хозяйской ноги. Усыпив таким образом нашу бдительность, Бима внезапно исчезала, незаметно и бесшумно, словно растворяясь в пьянящем весеннем воздухе. Вот только что была здесь, у ноги. Только что стояла рядышком и безразлично зевала: мол, когда уже домой? И вдруг – нет, испарилась.

Поиски ни к чему не приводили. Гулена возвращалась лишь через несколько дней, похудевшая и довольная. Мы узнавали об этом по деликатному лаю у входной двери: до звонка Бима не доставала.

– Ну что? – спрашивала мама, открывая дверь. – Когда роды принимать будем?

К счастью, по линии маминой работы мы всегда как-то ухитрялись пристроить щенков.

– Чего вы ее не стерилизуете, Изабелла Борисовна? – недоумевала Катька. – Вы же по этому делу специалист. Чик-чирик – и никаких проблем!

– Ах, Катя, Катюша, как можно? – вздыхала мама. – Она ведь женщина, наша с Сашенькой подружка. А это ваше «чик-чирик» превратит ее в мягкую игрушку. Нужна нам мягкая игрушка, Саша?

Нет, мы определенно предпочитали подружку. Тем более что со временем любовный зуд нашей собаченции поутих, и вопрос отпал сам собой. Другое дело, что, войдя в пору зрелости, Бимуля вообразила себя умудренной жизнью матроной, которая вправе вмешиваться во все на свете. Иногда это забавляло, иногда поднимало настроение, но иногда определенно мешало. Вот и в тот момент, когда я, вернувшись из кровавой квартиры, судорожно закидывала в ванную измазанные глиной туфли и плащ, мне было совсем не до собачьих капризов.

– Мамуля, я приму душ! – крикнула я в сторону маминой комнаты, задвинула защелку, включила воду и без сил опустилась на край ванны.

Сквозь шум льющейся воды я слышала, как звонил телефон: наверно, снова Катька. Подруга беспокоилась, и ее можно было понять. Но теперь, когда я наконец-то осталась наедине с собой, вдали от полуголых жлобов, рентгеновских теток, брезгливых пассажиров и сумасшедших бабок с кошелками, никакая сила не могла заставить меня отодвинуть защелку. Пусть он весь хоть провалится, этот чертов враждебный мир… за исключением мамы, Бимули, Лоськи и Крюкова канала.

Отчистив туфли и замочив в тазике плащ, я встала под горячий душ и долго стояла так, в тщетной надежде смыть с себя не только липкую глину, но и холод, и страх, и самую память о сегодняшнем дне. Честное слово, я не выходила бы из ванной до самого утра, если бы мама не забеспокоилась и не постучала в дверь.

– Сашенька, у тебя все в порядке? Катя снова звонила…

– Да, мама, я уже выхожу…

Когда я вышла из ванной в халате и в обмотанном вокруг головы полотенце, Бимка все еще возлежала на своем главном наблюдательном пункте – в прихожей у комода. Оттуда лучше всего просматриваются наиболее важные стратегические объекты: входная дверь, кухня и коридор. Увидев меня, собаченция даже не подумала сдвинуться с места, компенсировав свою вопиющую лень преданным взором и частым постукиванием хвоста. Для понимающих собачью морзянку это означало: «Я по-прежнему беззаветно люблю тебя, невзирая на то, что ты предательски намочила волосы и теперь будешь сушить их как минимум час вместо того, чтобы немедленно отправиться со мной гулять. И, кстати, ты обещала рассказать, что такое с тобой стряслось, пока ты гуляла там без меня».

– Расскажу, расскажу… – по дороге в кухню я потрепала Бимулю по гладкому лбу. – Потерпи еще немного, вот сделаю пару звонков, и пойдем.

– Сашенька, поешь что-нибудь, – сказала мама из своей комнаты. – Я там сварила сосиски. У тебя все в порядке?

– В лучшем виде, мамуля. Замерзла немножко. Вроде бы май, а еще холодно. Ты как?

– Да ничего. Давление играет. Весна…

– Прими таблетку! – напомнила я, набирая катькин номер.

– Приняла. Уже лучше. Ты там поешь, ладно?

Катька схватила трубку на втором звонке. Наверно, так и сидела возле телефона, охраняла его от своих многочисленных родных, чтобы не заняли.

– Алло, Катюня?

– Ты где, вообще, была?! – возмущенно заорала она, едва заслышав мой голос. – Я тут с ума схожу… Где тебя черти носили?

– Ой, Катька, не спрашивай, такая обсдача, хоть плачь, – быстро затараторила я, перехватывая инициативу. – Такая обсдача, такая обсдача…

– Да что ты заладила со своей обсдачей? Говори толком. Мы ведь договаривались…

– Ну да, – с готовностью подтвердила я. – Договаривались. Я и выехала где-то в десять, как штык. Раньше-то зачем? Раньше-то вообще час пик. Народу – толпы… Ну, ты знаешь, не мне тебе рассказывать. Вот я и выехала. В десять, как штык. Ну, может, не в десять, а в одиннадцать. Да, в одиннадцать. Но как штык.

Бывают такие ситуации, когда ты кругом виновата, но объяснить ничего не можешь. Объяснить ничего не можешь, а тебя при этом требуют к ответу. Причем, требует подруга, которую никак нельзя просто послать куда подальше. Что тут делать? Тут главное – успокоить. А как успокоить? А очень просто: повязать по рукам и ногам, обездвижить, утопить собеседницу в многословных детальных описаниях – желательно, никак не относящихся к делу. Эту линию обороны я и выбрала для предстоящего разговора.

– Какой штык, Саня?! – растерянно проговорила Катька уже на полтона ниже. – Какой штык? Какой пик? Что ты вообще несешь? Ты вообще, здорова?

– Вот именно! – подхватила я, для пущей невнятности засовывая в рот сосиску. – Я уже и не знаю, Катюнь. Такая обсдача, такая обсдача. Метро это чертово еще куда ни шло. А вот автобусы – это вообще гробы на колесах. Ну, ты знаешь, ты часто ездишь, не мне тебе рассказывать. Но я-то вообще почти не езжу, ты же знаешь, я не умею. С этой толпой – там же уметь надо, в ногу. В смысле – ходить в ногу. Там если в ногу не попадешь, то поди пройди. Такая обсдача, такая обсдача…

Я прикрыла дверь в кухню, чтобы мама не слышала моих всхлипываний. Катька потрясенно молчала на другом конце провода.

– Кать? – осторожно позвала я. – Ты тут?

– Я тут, – тихо сказала она. – Что случилось, Санечка? Я ведь тебя знаю, как облупленную. Ты мне сейчас зубы заговариваешь, потому что что-то такое случилось, это точно.

«Черт! – подумала я. – Похоже, чуток пережала. Сама себя перехитрила». Я поскорее прожевала и проглотила сосиску.

– Да нет, Катюня, сейчас уже все в порядке. Почти. Но ты должна мне обещать, что больше никогда – слышишь? – никогда не заставишь меня переться в свое Дачное.

– Лигово.

– …в свое Лигово. Я так намучилась, ты бы знала.

Мы помолчали.

– Слушай, Саня, – с каким-то смиренным отчаянием проговорила Катька. – Санечка моя дорогая, подружечка моя стоеросовая. Мы с тобой уже десять минут висим на телефоне, а я еще ничего не поняла. Ты можешь толком объяснить, что случилось? Поэтапно. Только, умоляю, без всех этих обсдач, штыков и пиков. Вот ты вышла из дому… и?.. ну, продолжай…

Теперь по плану следовало заплакать и повиниться. Я снова всхлипнула, на сей раз прерывисто, с влагой.

– Катюня, я его потеряла… ы-ы-ы… можешь себе представить? Потеряла, забыла, прошляпила… ы-ы-ы…

– Потеряла? – ошеломленно переспросила она. – Кого? Лоську?

– При чем тут Лоська? – удивилась я сквозь послушно подступившие слезы. – Типун тебе на язык! Ну при чем тут Лоська? Я потеряла тубус! Тубус с нашей курсовой!

Катька помолчала. Я еще раз всхлипнула.

– Так, – сказала она наконец. – Так. Ты потеряла нашу курсовую. Курсовую, над которой мы работали несколько дней.

– И ночей… – напомнила я.

– И ночей, – согласилась Катька. – Уж лучше бы ты и в самом деле потеряла своего лопоухого хахаля. Как же ты ухитрилась?

– В автобусе… у тебя там такие автобусы, Катюня. Там вообще кто ездит? Нормальные люди или только партизаны и саперы… как их?.. – Кузькины и Кулики?

– Кирзачи.

– Ага, Кирзачи. Меня там сразу затерли так, что дыхание сперло. Я… что я могла? Я только и думала, как бы мне выжить. Потом, слышу, вроде моя остановка, то есть твоя остановка, то есть промежуточная, где пересадка. Вылезла. Там надо на другую остановку. Пошла. Вся мятая, как бумажка в урне. На остановке опять народ. Автобус подходит опять набитый. Не влезть. Потом опять не влезть. Потом опять не влезть. Потом…

– Ты давай про тубус, про тубус… – сказала Катька.

– Да не знаю я, где он, этот тубус! – выкрикнула я, окончательно переходя на рев. – Я уже когда на твоем углу вылезла, смотрю – нет! Нет его! Ы-ы-ы… А где он пропал, в каком автобусе, на какой пересадке, никто не знает. Кроме, разве что, неизвестного солдата! Ы-ы-ы…

– Да ладно, не реви ты так, – испуганно выдохнула Катька. – Черт с ним, с тубусом. Черт с ней, с курсовой. Новую нарисуем.

Но меня уже несло по кочкам истерики. Начав ее из чисто тактических соображений, я вдруг осознала, что совершенно не владею собой. Что не я управляю своим якобы наигранным отчаянием, а оно мною. И, конечно, дело тут было вовсе не в тубусе. Меня трясло, будто я сидела не у себя на кухне, а на том проклятом диванчике, вынесенном не то из ЖЭКа, не то из поликлиники. Я буквально вибрировала от ужаса, от ненависти, от обиды. Красненькая клеенка на столе растекалась в моих глазах лужей дымящейся крови, а перевернутая кастрюля на плите казалась лысиной круглолицего шутника. «Кр-р-р… – слышала я его влажный булькающий хрип. – Кр-р-р…»

Катька что-то кричала в трубку, но я не слышала ничего, кроме звука чавкающей грязи под окном, кроме оглушительного звонка – неприятного, сверлящего, с вывертом. Не знаю, что было бы со мной дальше, если бы не собака. Бима молнией, скорой помощью влетела в кухню, бросилась мне на грудь, лихорадочно заработала языком – по лицу, по рукам, по шее: «Очнись, подруга, я здесь, я с тобою, всё вылижу, от всего очищу, от всего спасу… вот так… вот так…»

– Спасибо, Бимуля, – бормотала я, продавливая слова вместе с дыханием сквозь перехваченное спазмом горло, постепенно справляясь с истерикой, заталкивая рыдания назад в сердце – или откуда они там лезут… – Спасибо, девочка, спасибо милая… Да отстань ты уже, сучка невозможная, все лицо измусолила, хоть снова под душ…

Бима послушно уселась рядом, сунула голову мне в колени, уставилась сочувственно. Я глубоко вздохнула и осмотрелась. Трубка лежала на столе, издавая короткие тревожные гудки. Как видно, в какой-то момент я прервала разговор, нажав на рычаг. Бедная Катька – должно быть, перепугана насмерть. А мама? Вот будет номер, если она что-то слышала… На цыпочках я добралась до маминой комнаты: слава Богу, спит. Помогла таблетка.

Я умылась и вернулась в кухню. Надо перезвонить Катьке, успокоить.

– Надо позвонить Катьке, – сказала я вслух, пробуя голос на твердость.

Вроде в порядке, не прерывается, не замирает на полуслове, не взмывает в истерические выси. Я снова набрала номер.

– Катюня?

– Что с тобой, Санечка?

– Ты уж прости меня, дуру. Напугала тебя, да?

– Слушай, черт с ним, с курсовым, – твердо сказала Катька. – Не стоит он того. Это у тебя, наверно, время такое нервное. Нарисуем заново, не переживай.

– Конечно, Катюня. Черновики-то есть. Я до послезавтра все восстановлю, там не так уж и много.

– Зачем? – запротестовала она. – Вместе восстановим.

– Нет-нет, у тебя ведь еще зачеты… – теперь я уже чувствовала, что совсем успокоилась. – Я справлюсь, ерунда. Черчение полезно для нервов.

– Да что ты? – засмеялась Катька. – А меня вот наоборот нервирует… Слушай, давай я тебя отвлеку немножко. У нас тут во дворе такое… Я вот прямо сейчас в окно смотрю. Милиции нагнали видимо-невидимо. Одних ПМГ – раз, два… – целых шесть штук, и еще три «скорые помощи», представляешь? Оцепили в соседнем доме парадняк, никого не впускают, не выпускают. Народ стоит, смотрит. Прямо кино какое-то.

Пол поплыл у меня под ногами.

– А что там, неизвестно?

– Говорят, зарезали пятерых.

– Пятерых?

– Ага. Говорят, серийный убийца. В окно влез и всех порешил, топором. Представляешь? Там первый этаж, как у меня. Не знаю, как я теперь спать буду. Хотя нас-то в квартире семеро – пока он до меня со своим топором доберется, уже утро настанет. Ха-ха… Алло, Санька, ты куда пропала?

– Я здесь, Катюня, – вяло ответила я. – Ты меня прости, мне тут надо…

– Иди, иди, – заторопилась Катька. – Главное, отдохни и успокойся. Как-нибудь переживем. А лучше всего ложись спать. Утро вечера мудренее. Я вон вчера за задержку переживала, а сегодня – бац! – раскололась. Все чистенько и никаких щенков. Не то что твоя Бимуля. Ну, что ты молчишь? Могла бы и поздравить подругу.

– Поздравляю…

– Поздравляю… – передразнила она. – Ох, Санька, Санька… Ладно, иди спать. Завтра позвоню. Пока.

– Пока.

Я положила трубку. У ног шевельнулась Бимка, встала, с хрустом потянулась и о-о-чень про-о-отяжно-о-о зевнула. Это означало: «Алло, сколько можно ждать? Голова-то, небось, уже высохла…»

– Погоди, – сказала я. – Скоро восемь. Он вот-вот позвонит.

Бима с сомнением покачала головой.

– Ну почему ты вечно в нем сомневаешься, а, собака? Наверно, он уже звонил – просто у нас было все время занято. Ведь было занято, было?

Собаченция зевнула еще протяжней. Мои аргументы ее явно не убеждали. Бимуля вообще открыто недолюбливала Лоську, но я объясняла это элементарной ревностью.

– Вот что, – предложила я с наигранным энтузиазмом. – Давай договоримся так. Ждем до четверти девятого, идет? А потом отправляемся. Годится?

– Уу-у-у-у… – презрительно отвечала собака, из принципа глядя в сторону.

возврат к библиографии

Copyright © 2022 Алекс Тарн All rights reserved.