cww trust seal

Вот пришел Кандимен

возврат к пьесам

Вот пришел Кандимен




Д Е Й С Т В У Ю Щ И Е   Л И Ц А




М у ж,  Котов Сергей Прокофьевич, он же Котик, он же Джон “Калико Джек” Рекхэм.

Ж е н а,  Котова Анна Амбруазовна, в девичестве Бонина, она же Лапа, она же Анна Бонни.


Д Е Й С Т В И Е   П Е Р В О Е



На сцене – стандартная обстановка гостиной в городской квартире среднего достатка. На стенах вперемежку с семейными фотографиями висят декоративные сабли с кинжалами, а также большое зеркало. Три двери: справа – на кухню, сзади – в коридор, слева – в спальню. Перегородка между кухней и гостиной проходит по сцене, так что зрителю видны обе комнаты. Помимо двери в этой же перегородке прорублено продолговатое окно. М у ж  и  Ж е н а сидят перед включенным телевизором. М у ж дремлет в кресле. Ж е н а, наоборот, напряженно наклонившись вперед, смотрит на экран. Из телевизора доносится зловещий шепот, душераздирающий крик, затем музыка – фильм кончается. Ж е н а встает с дивана и выключает телевизор.

Ж е н а. Господи-Боже-мой, страсти-то какие… Говорила я тебе: не надо эту гадость смотреть! Теперь вот точно не засну. (Возмущенно, глядя на дремлющего Мужа.) Нет, ну вы только полюбуйтесь на этого нахала! Сам же мне эту бодягу включил, а сам же и дрыхнет… Котов! Котов!!


М у ж (всхрапывает и поднимает голову). А?.. Что?.. Какой счет?..


Ж е н а. Да при чем тут счет, горе ты мое? Мы ж кино смотрели, ты что, забыл? Ужастик, про Кандимена… ну?.. вспомнил?


М у ж. Ага… точно… чего-то припоминаю. Ну и чем там кончилось?


Ж е н а. Чем-чем… чем такие ужастики кончаются? Море крови… страсти-мордасти… Каждый раз себе говорю – не надо смотреть, не заснешь… а как сяду – так и затягивает, прямо беда.


М у ж (с хрустом потягивается). Да уж… Этот момент с унитазом – ничего. Ну там, где этому головешку оттяпывают. Мне даже понравилось. Он так идет себе… шаг… другой… еще…


Ж е н а. Перестань, у меня и так мурашки по коже.


М у ж (тише, вкрадчиво). шаг… и еще… и еще… А в унитазе что-то шевелится… шевелится… (Истошно кричит.) Аа-а-а!!!



Ж е н а подскакивает как ужаленная. М у ж весело смеется, довольный произведенным эффектом.



Ж е н а (возмущенно отмахивается). Дурак ты, Котов! Идиот… Знаешь ведь, что я боюсь… дурак! Ой, даже сердце прихватило… ну нет ума – считай калека.


М у ж (посмеиваясь). Да ладно, Лапа, чего ты… Я ж шучу. Уж и пошутить нельзя. Ну не злись, ладно? (Обнимает Жену.) Ну чего ты так испугалась, дурочка? Ты ж со мною. Я ж тебя в обиду не дам! У тебя на этих кандименов свой Супермен имеется! Я этих кандименов пачками на болт наматываю. Я, посмотри, вон какой здоровый! (Втягивает живот, выпячивает грудь и напрягает мышцы.) О! Видала?.. Пошли в кровать, я тебя лечить буду, методом фигурного долбления.


Ж е н а (посмеиваясь сквозь наигранное возмущение). Похабник ты, Котов! И не стыдно?


М у ж (самодовольно). А чего нам стыдиться? Чай не чужие ведь, а? (По-хозяйски обнимает Жену.) Ну то-то же… А то зарядила байду какую-то – кандимен, кандимен…


Ж е н а (резко закрывая ему рот ладонью, испуганно). Тихо!.. тихо!.. молчи!


М у ж (недоуменно). Что? Да что такое? Ты чего, Лапа, совсем шизанулась?


Ж е н а (шепотом). Ты уже два раза подряд сказал.


М у ж. Что сказал?


Ж е н а. Ну как… слово это. “Кандимен”.


М у ж. Ну и что?


Ж е н а. Ну как – что… ты же сам видел. Это нельзя…


М у ж (теряя терпение). Чего “нельзя”? Ты толком сказать можешь? Что ты все трясешься, как жопа в бане?


Ж е н а (тоже теряя терпение). Сам ты жопа, да еще и тупая к тому же! В фильме! (Указывает на телевизор.) Там! Если смотришь в зеркало! (Замолкает.)


М у ж. Ну?


Ж е н а. И три раза подряд! (Замолкает.)


М у ж. Ну?


Ж е н а. Говоришь это слово! (Замолкает.)


М у ж. Ну?


Ж е н а (срывающимся шепотом). Тогда он приходит.


М у ж (после долгой, недоуменной паузы). Кто?


Ж е н а (всплеснув руками). Ну ты совсем тупой. Он и приходит, Кандимен. Понял? Три раза, глядя в зеркало, говоришь его имя, и все. Приходит.


М у ж (потрясенно). Ты, Лапа, чего – вконец-напрочь отморозилась? Вроде и не зима ведь… Мне психовоз сейчас вызывать, или есть надежда на выздоровление? Ау-у-у! Ку-Ку-у-у! Лапуня-я-я! Ты где – тут, со мной, или там, в телевизоре, со сказками этими дурацкими? Ты уж реши, моя ягодка. Грейпфрутинка моя ненаглядная. (Садится, усаживает жену перед собою, берет ее за руки и начинает терпеливо, как ребенку, объяснять). Ты вот что пойми, трепетная ты моя телушка. Там (указывает на телевизор) -кино. Кино, Лапа, – это когда актеры всякую хреномуть изображают по бумажке, называемой сценарием, а парень с бородой, режиссер называется, на них кричит матерно… дубль-ве четыре-три-три… мотор! Ну, они и выкобениваются кто как может, льют томатный сок ведрами и все такое прочее. А еще один бородач, оператор, это все снимает на пленку, чтобы тебе, дуре, потом показывать. За бабки. Ферштейн? И все. И больше ничего. Полнейшее понарошку. Ферштейн? (Жена кивает.) Ну и слава Богу. А то я уже испугался. (Пауза.)


Ж е н а (тихим голосом, испуганно глядя на Мужа). Котик, я все понимаю, но ты все-таки этого не делай, ладно? Ну, ради меня…


М у ж (выходя из себя). Тьфу ты, ядрен-нть! Ну что ты скажешь! Ну как тебе объяснить, глупой бабе? Ну хочешь, я тебе докажу? (Идет к зеркалу.)


Ж е н а. Нет! Нет! Не надо!



Короткая борьба, во время которой Ж е н а пытается оттащить М у ж а  от зеркала, закрыть ему глаза руками и пр., а он упрямо ее отталкивает. Наконец, М у ж у удается повернуться к зеркалу, удерживая Ж е н у  на расстоянии вытянутой руки.



М у ж. Кандимен! Кандимен! Кандимен!



Пауза. Ж е н а отскакивает от М у ж а, затравленно оглядываясь по сторонам. Он насмешливо наблюдает за нею.



М у ж. Ну? И что произошло? Небеса обвалились? Кандимен пришел? Ау! Кандимен! Ты где, паря? (Начинает заглядывать под кресло, под диван, под стол, в кухонное окошко, ища воображаемого Кандимена.) Откликнись, покажись, а то моя тетеха по тебе страдает. Аж зуб на зуб не попадает. Ау! Отзовись, дай знак!



Раздается телефонный звонок. Оба вздрагивают.



Ж е н а. Ай!


М у ж. Во! Это твой Кандимен. Звонит передать, что задерживается. Пробки, то да се… дорогу ремонтируют… (Снимает трубку.) Алло, Кандимен? (Смеется.) Да не, Димон, это я так… шутю… ага… Да не ты, не ты… ты у нас разве Кандимен? Ты у нас Канди-дат-всегда-поддат… ага… в депутаты. А хотя, знаешь, тебе подходит, честное слово! Димон – Кандимон… А?.. Ну… Ну и я об том же! (Смеется.) Ага. Да ну?.. Это ж какое число выходит?.. Ну, а че… могет быть, могет быть… Дай-ка подумать… Давай так: предварительно мы это дело застолбили… да нет! Предварительно – это считай что точно, но мало ли – знаешь, всякое ведь бывает… жизнь такая, братан… ага… Ну что – что? С Анькой я должен обговорить? Ну вот. Да тут она, тут, куда она с моей шеи денется… Да нет, не поцапались… Да нет, насмотрелась всякого хренобобеля по ящику, а теперь вот глючит… Ну вот… Ну и на работе тоже… Ага… Но это так – на всякий пожарный… (Смеется.) Не боись, не сгорим. Котовы в воде не горят и в огне не тонут! Ага… Ну давай. Покедова. (Вешает трубку, Жене.) Димка звонил. Зовет на рыбалку через неделю. Отпустишь? Эй, Лапа! Я с тобой разговариваю!



Ж е н а  во время телефонного разговора медленно обходит комнату, как будто заново ее изучая. Она выглядит изменившейся. Движения, раньше уютно-округлые и робкие, вдруг обретают кошачью пластичность, сдержанную силу, заряженную взрывом плавность. Когда она отвечает М у ж у, слышно, что и голос изменился. Теперь он ниже, резче, в нем появилась хрипотца.



Ж е н а (не оборачиваясь). Да катись ты куда хочешь. Рыбалка… Что так, что эдак – нажретесь как свиньи. На черта ради этого переться за тридевять земель? Или в костер блевать удобней?


М у ж (растерянно, с нарастающей обидой). Да ты чего, Лапа? Ты чего это так со мной разговариваешь? Не хочешь отпускать – так и скажи, обсудим. А ты сразу – “нажретесь”… Грубо, Лапа, нехарактерно для тебя. Да мы и не нажираемся вовсе. Ну, выпиваем, конечно, как же без этого, но не так чтобы… (Совсем уже обиженно.) Да и вообще, разве ж в этом дело? Там природа, озеро, костерок, зорька, тишина… Я ж тебя сколько раз приглашал! Поедем, а? Отдохнешь, расслабишься… в палатке покувыркаемся… ну?.. идет?


Ж е н а (не слушая). А налей-ка мне чего-нибудь, что булькает.


М у ж. Выпить? Ты ж не пьешь совсем… А впрочем, оно и верно – что-то ты мне совсем не нравишься. Уж не заболела ли часом? Давай я тебе и в самом деле налью, Лапушка… (Идет к буфету.) Что тут у нас… а!.. вот, клубничной наливочки…


Ж е н а. Ты что, с реи свалился? Какая наливочка? Рому давай, рому! И не мурыжься ты с этим наперстком… лей в стакан!


М у ж (совсем уже растерянно). Рому? Где ж я тебе рому-то возьму?.. Хотя погоди, был тут у нас где-то… кубинский…


Ж е н а. Кубинский! Дерьмо! (Сплевывает на пол.) Кубинский лакают одни только вонючие испанцы! Налей мне славного рома с Ямайки! (Останавливается перед висящими на стене саблями, снимает одну, вытаскивает из ножен, взвешивает в руке движением знатока и изображает рубящий удар.) Йй-е-ех! Да пошевеливайся!


М у ж. Ты вот что… ты, баба, того… не зарывайся. И положь взад саблю. Она тут для красоты повешена. И вообще, знай меру. Я терплю-терплю, но всему есть предел. Заеду по рылу – мало не покажется. Или забыла?


Ж е н а (грозно). Что-о-о? Да как ты смеешь, лакей поганый?



Ж е н а поднимает саблю и надвигается на М у ж а. По дороге лихим ударом она разрубает надвое мешающий ей стул. М у ж еле успевает увернуться от следующего удара. Поняв, что Ж е н а  не шутит, он ищет спасения где придется. Какое-то время погоня происходит в гостиной, где сабельные удары крушат и рушат все, что попадается Жене под руку. Наконец М у ж ретируется в кухню, причем ему удается подпереть дверь шваброй, так что теперь защите подлежит только окно. Ж е н а пытается взять окно штурмом, но М у ж отбивает атаки посредством сковороды и кастрюльных крышек. В итоге, утомленная безуспешной осадой, Ж е н а вымещает оставшийся гнев на мебели и отходит к буфету. М у ж с тревогой наблюдает за нею из окошка.



Ж е н а (вытирая пот со лба). Ну погоди, крыса… я до тебя еще доберусь. Никуда не денешься. (Наливает полный стакан рома и выпивает залпом.) Фу-у-у… Мм-м… А ничего, бешеная водичка… Научились гнать, сукины дети. (Мужу.) Ладно, живи пока. Можешь выходить, пока я добрая.


М у ж (опасливо). Да нет уж, я уж как-нибудь тут…


Ж е н а (встав перед зеркалом, рассматривает свое отражение). А в чем это я? (Брезгливо приподнимает полу халата.) Что за тряпка? Тьфу! Немудрено, что этот безмозглый кретин не понял, кто перед ним. (Прыскает.) Анна Бонни в таком наряде! Ни дать ни взять – простая прачка! Джек помер бы со смеху!



Открывает шкаф и начинает переодеваться, ловко сооружая из подручных тряпок наряд карибского пирата первой половины XVIII века. М у ж  с ужасом наблюдает из окошка.



М у ж. Совсем баба гробанулась… что делать-то? И до телефона хрен доберешься – зарубит ведь, сучка, как не фиг делать зарубит… Вот тебе и Кандимен… ой!.. (Прикрывает рот ладонью и затравленно оглядывается.) Нет, один раз не страшно. А поди знай – страшно, не страшно… обжегшись на роме, дуешь на водку… лучше вообще это слово не произносить… свят-свят-свят! (Быстро и мелко крестится.)


Ж е н а (удовлетворенно рассматривая в зеркало результаты своих усилий). Ну вот… не Бог весть что, но до первого абордажа сойдет. А там и прибарахлимся. Йй-ех! (Делает рубящее движение саблей.)


М у ж (плаксиво). Лапушка-а-а… Лапа-а-а… Да что ж это тебя так колбасит-то, любушка ты моя?


Ж е н а. Какая я тебе “лапа”, крысиный хвост? Нашел себе любушку. Глохни, тварь, а то опять рассержусь!


М у ж (поспешно). Не буду, не буду, только не сердись! Как же мне тебя теперь называть-то?


Ж е н а (гордо). Анна я. Анна Бонни, Хозяйка морей!


М у ж (в отчаянии). Вот-те блин! Как же ей крышу-то на место ставить?


Ж е н а. Что такое?


М у ж. Нет-нет, ничего… Просто вы очень напомнили мне мою дражайшую супружницу, Анну Амбруазовну Котову, в девичестве Бонину. Одно, знаете ли, лицо… и фигура, и грудь, и прочее…


Ж е н а (презрительно). Чушь! Да я в жизни не вышла бы за такого труса и дурака! (После паузы.) Хотя… (Наливает себе рому и выпивает.) Тебе не предлагаю – это напиток для настоящих мужчин, а из таковых в этом доме – только я. На? тебе твою клубничную… да смотри, чтоб задница не слиплась. (Бросает ему в окошко бутылку с наливкой.)


М у ж (ловит бутылку). Премного благодарны… А об чем вы начали рассказывать?


Ж е н а. Когда?


М у ж. Ну вы еще изволили заметить, что за меня бы не вышли, а потом сказали: “хотя…” “Хотя” – что?


Ж е н а (бухается в кресло и задирает ноги на стол). Хотя… хотя… Хотя – вышла!


М у ж (с надеждой). Ну и?.. Вспоминайте, пожалуйста, вспоминайте… Это очень важно для вашего душевного здоровья.


Ж е н а. А чего тут вспоминать… молодая была, глупая. В шестнадцать-то лет каких только дров не наломаешь!


М у ж. Какие дрова? Какие шестнадцать? Тебе уже двадцать два было. И любила ты меня, как кошка. Аж вся тряслась, как я за сиську брался.


Ж е н а (задумчиво). Да при чем тут ты, убогая душа, со всеми твоими кошками? Я о нем, об этом мерзавце и подлеце – мистере Джеймсе Бонни, собственной персоной. О, как он был красив в своем небесно-голубом жилете, в ярко начищенных английских башмаках и треуголке с золотым позументом! Все девки и дамы обеих Каролин шли пятнами, едва завидев его развинченную походку. Да что там говорить! Любая побежала бы за ним на край света, помани он хоть пальцем. Вот я в него и втрескалась, грешным делом. О-хо-хо… Вынь да положь! Уж такая у меня натура. Все уже тогда знали, что мне лучше не перечить – с тех пор, как зарезала я под горячую руку эту старую дуру, мою служанку. Спасибо, папаша отмазал по малолетству.


М у ж. Зарезала? Служанку? За что? Это ж сколько тебе тогда было?


Ж е н а. Десять еще не исполнилось. А за что – не помню. То ли не пускала куда-то, то ли мыться заставляла, то ли еще что… а тут ножик рядом лежал. Ну я ее и чикнула. Йй-ех! Вот говорят – первый труп на всю жизнь запоминаешь. Враки! Я ее и не помню совсем. Помню только, что дура, а кроме…


М у ж. А что, были еще трупы?


Ж е н а. Да ты, я вижу, совсем на голову слабый. Я ж тебе говорю – Анна Бонни я. Ну?.. Неужели не слыхал? Да на моей сабле больше душ висит, чем на всех виселицах Карибского моря! А та вот служанка первая была. До сих пор ее помню, так и стоит перед глазами, с перерезанным горлом. Глаза удивленные, а кровища так и хлещет, так и хлещет, так и хлещет… Аа-а-а!



Хватает саблю и с воплем бросается на окошко кухни. Но М у ж начеку. Отразив первый натиск при помощи сковородки, он начинает бомбардировать Ж е н у вопросами, надеясь таким образом сбить ее с наступательного порыва. Это ему удается.



М у ж. Ну? А потом? А потом что было? А потом? Расскажи!! Что потом?!


Ж е н а. А? Что? (Потеряв всякий интерес к штурму, отходит от окошка и кладет саблю на стол). Потом? А потом просто. Джимми думал отхватить через меня папашину плантацию. Но не тут-то было. Папаша видел его насквозь! Пришлось нам уматывать на старые джиммины пастбища. Так я попала на Багамы, в пиратский рай, будь он проклят и будь он благословен! (Наливает себе рому.) Черная Борода! Капитан Кидд! Капитан Дженнингс! Веселая компания!..


М у ж. А муж?


Ж е н а. А что – муж?.. То что Джимми – слизняк, я поняла довольно быстро. А как же иначе… Вокруг, в кабаках Нью-Провиденс, было достаточно людей, гораздо более похожих на настоящих мужчин. Тогда как раз вышла амнистия… все пираты были на берегу, накачивались ромом и драили девок. (Смеется.) Я пошла в самый дурной кабак острова с саблей и двумя пистолетами и отстрелила ухо первому же пьянчуге, который попробовал было ухватить меня за задницу. Честно говоря, он был ни в чем не виноват. Но надо же мне было сразу себя поставить! Бедняга! Это ухо оказалось его единственным – первое еще год тому назад отрезал мой будущий дружок – Пьер Анютины Глазки.


Что ж, значит такая выпала ему судьба – ходить безухим. Есть в этом и свои плюсы – петля ни за что не задевает, как приходит время болтаться на рее…


А с Пьером я познакомилась в тот же вечер – он подошел рассказать про первое ухо. Эх, веселые денечки…


М у ж. И ты ушла к Пьеру? А муж?


Ж е н а (с досадой). Да что ты все заладил “муж”, “муж”?.. Мужа я избила при всех, табуреткой, в первый же раз, когда он сунулся ко мне с упреками. А к Пьеру Анютины Глазки я уйти не могла, потому что он был гомик. В смысле траханья мы с ним были соперницами. А во всех остальных смыслах – подругами. Но поверь мне, крыса, это был единственный настоящий мужчина из всех, кого я знала. А знала я многих…


Он научил меня фехтовать. Йй-ех! Йй-ех! Йй-ех! Да, да! Я была лучшей фехтовальщицей на островах! Однажды я на спор вызвала на Ямайке местного учителя фехтования и отрезала ему все пуговицы на камзоле – одну за другой! (Делает выпады.) Бац! Бац! Бац! Ха! Меня все там боялись! Но это было уже потом. А тогда я влюбилась в самого крутого мужика на Багамах. Чидли Баярд! Он не был пиратом. Ну разве что чуть-чуть… Зато богат был, как испанский король! Молод! Красив!


М у ж. Что ж твой Пьер-то на него не запал?


Ж е н а. Почему не запал? Запал… На Чидли Баярда все западали. Только Чидли любил женщин. Была у него такая слабость. А кроме того, жил он тогда с одной местной креолкой, Марией Варгас. Редкостная сука… красивая, как голубка, и жестокая, как крокодил. Ходила повсюду с таким вот кривым клинком, и все ее боялись, даже Пьер, который не боялся ничего. Как-то на пристани четырехлетний мальчуган нечаянно забрызгал грязью ее подол… никто и охнуть не успел, как малец уже был без головы. А стерва пошла себе дальше как ни в чем ни бывало, даже не оглянулась посмотреть, как он сучит ножками в смертной агонии. Ха! Что ни говори, а с ножом она управлялась ловчее некуда.


Пьер мне как-то сказал: “Она ведьма, поверь моему глазу, а с ведьмой мне не сладить. Ведьму может завалить только другая ведьма.” Так говорил Пьер Анютины Глазки, и он знал, о чем говорил.


Только мне было на все это наплевать. Мне было семнадцать лет, и я хотела влезть в постель самого крутого мужика в мире. Отмыться от моего слизняка-Джимми. И если мое место в постели Чидли Баярда было занято какой-то ведьмой, то тем хуже для ведьмы! Я вызвала ее драться на ножах. До смерти. Она чуть не сдохла со смеху. Она спросила, заказала ли я по себе панихиду. В кабаках по всему Нью-Провиденс принимали ставки – когда именно Мария Варгас распорет мне брюхо – на счет три или на счет пять. Большинство ставили на три, остальные – на пять. На меня не ставил никто. Никто, кроме Пьера. Пьер Анютины Глазки научил меня своему главному секретному удару… Йй-е-х!


Я засадила ей лезвие прямиком под левую грудь. На счет два. По самую рукоятку. Вошло как по маслу, такая меня распирала ярость. Вытащить было труднее, но я уперлась в суку коленом и вытащила. Вытащила, чтобы разрезать ей горло и выпить ее крови. А все вокруг стояли и молчали так, как никогда не молчали в веселом городе Нью-Провиденс! Молчали, когда я пила, молчали, когда я поднялась и встала – прямо напротив ихнего ошалевшего молчания, с ножом в руках и вся по уши в ведьминой крови! Ха! Теперь они знали, что адская кровь Марии Варгас течет отныне в жилах у Анны Бонни! Йй-е-ех! Теперь они знали – кого надо бояться!


Так я получила своего Чидли Баярда и весь мир впридачу.



Пауза.



М у ж (восторженно). Вот это кино! Классно! Слушай, Лапа, я чего-то не помню – мы это вместе смотрели? Нет? По видику или в зале? Погоди-погоди, дай угадать… “Пираты Карибского моря”?.. С Бредопиттом? Нет?.. “Одиссея капитана Блада”?.. С Джонидеппом? Тоже нет? Что ж тогда?.. Не, блин, не помню. Но кино классное! Как это: “С ножом в руках и по уши в крови!” Вау! Мороз по коже!



Пока М у ж гадает, Ж е н а, не обращая на него никакого внимания, наливает себе рому и со стаканом в руке рассматривает висящие на стене фотографии. Наконец она тыкает в одну из них.



Ж е н а. Это кто?


М у ж. Как это “кто”? Ты и есть, Лапуня. На школьном выпускном вечере. Без малого двадцать годков тому назад. Как время-то бежит, а? Но если уж ты так напрашиваешься на комплимент, то ты почти не изменилась… хотя попка, конечно, гм… гм… ну и… гм… Да, а так – просто один в один, прежняя Анечка Бонина!


Ж е н а (удивленно). Я?


М у ж. Ты, ты, в самый раз. В полном, что называется, всеоружии своих семнадцати лет. Свежа, как чайная розочка. Легка, как горная козочка. Хмельна, как русская водочка.


Ж е н а. Что за бред ты несешь?


М у ж. Я? Бред? Это у тебя – бред. Бред Питт. Я вот, к примеру, от своей личности не отказываюсь. Звать меня Котов, Сергей Прокофьевич, не Бред Питт и не Том Круз, и я вполне этим доволен. Ага. Вполне доволен собою, своей жизнью, работой, квартирой и женой. Хотя, конечно, недурно бы, чтобы квартира была поудобней, зарплата повыше, а жена помоложе, но на самом-то деле – все и так пучком. Вот так, уважаемая Хозяйка морей. И капитана Блада я из себя корчить не собираюсь. Мне чужого не надо, мне и своего хватает.


Ж е н а. Раньше я думала, что ты – крыса, но сейчас ты больше похож на опарыша. Тьфу! (Сплевывает на пол.)


М у ж. Плюй, плюй. Сама же и вылижешь, как в себя придешь. Потому что никакая ты не пиратка, Анна-как-ее-там. Ты обычная старая клуша, рыхлая, трусливая, глупая клуша. Даже не верится, что тебе когда-то было семнадцать. Добро хоть снимок остался. Тебе на нем – столько же лет, как в том кино, которое ты мне тут изобразила. Только вот нету там никакой Анны Бамби.


Ж е н а (тихо). Бонни.


М у ж. И Бонни – нету. Нету плантации в Каролине, нету голубого жилета и треуголки, нету зарезанной служанки и убитой креолки, нету Багамских островов и Карибского моря…


Ж е н а (кричит). Есть! Есть! (Зажимает уши.)


М у ж (кричит еще громче). Нету! Нету! Нету капитанов, нету пиратов, нету кораблей! Нету! И Пьера-пидора нету, и мужика того богатого… ничего нету! А что есть, то я тебе сейчас расскажу.


Ж е н а (зажимая уши). Нет! Нет!


М у ж (издевательски). Так “есть” или “нет”? Ты уж реши что-нибудь одно, Лапа. Не, не можешь? У тебя всегда с этим трудно было, с решениями. В школе – на троечки, во дворе – шестерочкой… Все ждала – кто же наконец позарится на твою прыщавую физиономию? А никто и не позарился! Потому как кто ты есть? – полнейшее ничтожество, нуль без палочки, ни кожи ни рожи и мозгу с ноготок. Всю жизнь всего боялась. Рот открыть – а вдруг глупость сморозишь? Улыбнуться – а кому ты такая сдалась нахрен? Поехать куда-нибудь – а вдруг чего с тобою, такой неловкой, приключится? Дура, страхолюдина, тьфу!


У тебя ж даже подруг никогда не было. Ни братьев, ни сестер. Видать, папка с мамкой, как тебя увидали, зареклись детей делать. Ничего, зато квартира тебе досталась. И муж хороший. Я то есть. Думаешь, я б тебя без квартиры взял? Да я на квартире этой и женился, а ты – так, довесок! А уж какая ты в койке, про то вообще рассказывать стыдно. Но я расскажу, так уж и быть. Чтоб мы с тобой вместе решили – как назвать эту возню, которую ты в постели изображаешь. Потому что траханьем это не назовешь. Потому что траханье, Лапа, это…



На протяжении этого монолога Ж е н а мечется по комнате, зажав уши обеими руками, сгорбившись, спасаясь от слов, как от ударов бича. Во время этих беспорядочных метаний она утыкается в зеркало и застывает перед ним, вглядываясь все пристальнее в свое отражение. По мере этого вглядывания она возвращается в свое “пиратское” состояния, из коего была прежде выведена фотографией – сначала перестает зажимать уши, затем выпрямляется, а под конец – стоит свободно, уперев руки в боки и разглядывая себя с видимым удовольствием.



Ж е н а (перебивает). Траханье – это то, о чем подобные тебе опарыши понятия не имеют. Так что заткнись, пока я тебе язык не отрезала! Понял? (С угрозой.) Не слышу! Понял? (Берет со стола саблю.)


М у ж. Что? Снова-здорово?.. Вот ведь… (Хватает сковороду.) Да понял я, понял! Ты это… не надо! Я больше не буду!


Ж е н а (презрительно). Жирный клоп! Только посмей еще открыть свою грязную пасть! Нашел, о чем говорить… Трах! Хороший трах может сравниться только с доброй дракой на саблях! (Машет саблей.) Йй-е-ех! Кто-кто, а Чидли Баярд знал в этом толк! Он научил меня таким вещам, о которых я и подумать не могла. А ведь в мои семнадцать лет я была совсем не новичком в этих делах. (Улыбается.) Совсем… Совсем не новичком…


Но так, как Чидли, этого не делал никто! Он умел фантазировать, этот мужик! У него было все, что нужно для любви – фантазия, сила, деньги… ну и, конечно, подходящие инструменты. Плюс ко всему, я влюбилась в него до беспамятства. А когда влюблена, уже не важны ни фантазия, ни сила, ни деньги, ни… нет, без подходящих инструментов все-таки не обойтись…


Он много разъезжал – по всей Вест-Индии – и повсюду таскал меня с собой. Да и можно ли было оставить дома такую красавицу? Ах! Больше уже никогда не было у меня таких платьев, таких перстней и ожерелий!..


М у ж. Подумаешь! Будто я тебе колечков не дарил! И бусы янтарные.


Ж е н а. А какие балы давали тогда в Санто-Доминго, на Барбадосе и на Ямайке! Особенно на Ямайке… Весь цвет вест-индского общества. И я – королева бала, красавица Анна Бонни, гордая повелительница Чидли Баярда! Весь мир лежал у моих ног. Пока я не заехала в морду этой расфуфыренной идиотке.


М у ж. Кому-кому?


Ж е н а. Свояченице ямайского губернатора. Она подкатилась ко мне в самом начале бала, прямо после менуэта. “Скажите, милочка, а кем именно вы приходитесь мистеру Баярду?” Фе-фе-фе… губку оттопырила, ручку отставила, лорнетик нацелила, стоит, газы пускает. Ах ты, думаю, сучка нетоптанная… Отставила я ручку таким же макаром, губки еще дальше ейного оттопырила и говорю: “А мистеру Баярду, ваше королевское высочество, я прихожусь дыркой, с вашего всемилостивейшего позволения. Прихожусь и снизу, и сверху, и сбоку, и на столе, и на полу, и на палубе, а повезет до кровати добежать, то и там, на кровати. Соблаговолите придти посмотреть, авось и вы чему-нибудь научитесь.”


Тут лорнетик у ней упал как подкошенный, и начала она пыхтеть, как свинья при трудных родах. Стоит и пыхтит, и пыхтит, и ни черта выдавить из себя не может – ни слов, ни поросят. Ну я подождала, подождала и совсем уже уходить повернулась, но тут ее наконец прорвало. “Ты, – говорит, – похабная уличная девка, в приличном обществе тебе не место, а потому держи от меня дистанцию, а то прикажу высечь.”


“Дистанцию? – спрашиваю. – Дистанцию – это можно. Дистанцию мы сей же час соорудим…” Размахнулась от души – и в морду. А руки-то у меня все в перстнях были – почище кастета. Три зуба ей выбила одним ударом. Второго не понадобилось, потому как дистанция между нами образовалась вполне подходящая. Йй-е-ех!


М у ж. Правильно! Знай наших!


Ж е н а. Ага. На этом и закончились мои поездки с Чидли Баярдом. От ямайской-то тюрьмы он меня откупил, но с высшим светом я с тех пор завязала. Выбитые зубы как-то не способствовали. Да и надоела мне эта бодяга, честно говоря. Все эти менуэты с пируэтами. И Чидли Баярд надоел. Любовь – она как блевотина. Пока не сблевала – томит, а сблевала – такая свобода, что хоть взлетай!


М у ж. Хорошо сказано.Теперь понятно, почему я такой любвеобильный. Блюю много. И Баярд твой – тоже фрукт. Он ведь небось сидеть на берегу с тобою не стал, а? Укатил при первой же возможности?


Ж е н а. Укатил. Тогда только я и поняла: даже самый сильный мужик – слаб. Слаб! Даже самый сильный. И вообще – сильнее бабы зверя нету. Я его сама отпустила, Чидли Баярда. Захотела бы – оставила бы, как не фиг делать. Но лень было пальцем шевелить. Да и не к чему – наскучил он мне тогда. Сразу, как слабость его увидела, так и наскучил. Я ведь силу люблю, крыса. Сила… она к силе идет. А со слабости меня ломает, вот хоть в петлю. Иногда кажется – дай мне хорошего мужика с сильным рычагом – так я весь мир переверну! Да где ж его возьмешь, рычаг-то этот?


М у ж. Ну да. Куда уж нам.


Ж е н а. Дерьмо. Дерьмо. А как уехал мой ненаглядный со своим рычажком, так, ни минуточки не медля, пошла я к старому своему дружку, к ненаглядной своей подружечке, к задушевному дролечке – к Пьеру Анютины Глазки. А он сидит себе в кабаке бухой, как маковое поле, и опасный, как бритва в руках сумасшедшего… где ж ты, говорит, была, Анюта, долгие эти месяцы? Проглядел я, говорит, все глазки, тебя поджидаючи. Бухнулась я к нему в ноги – прими, святой Пьер, душу заблудшую, неразумную! Отвори врата рая! Прости меня, дуру непотребную!


М у ж. Ну и?.. Неужели простил?


Ж е н а. Простил, простил. Да и куда ему было деваться, коли во всей Вест-Индии было тогда только два человека с яйцами – он и я. Это – фигурально говоря. Потому что, по непонятному капризу природы, Пьеру яйца были совсем ни к чему, а у меня так и вовсе не выросли.


Но нам обоим страшно хотелось провернуть что-то такое, чего еще мир доселе не видывал. Уж не знаю – зачем. Может, потому, что все вокруг казалось нам таким мелким – даже море!.. и таким низким – даже грот-мачта галеона “Святая Мария”! Ей-Богу, брось нас тогда кто в море в самом глубоком месте с пушечным ядром в ногах – не утонули бы на этой мелкоте! Сам черт нам был не брат, а верный прислужник. Йй-е-ех!


М у ж. Жаль, что этот черт тогда же не забрал тебя к своей матери… Не сидел бы я сейчас в кухне, как швед под Полтавой.


Ж е н а. Француз. Не швед, а француз. Трехмачтовый французский фрегат, под завязку нагруженный английским сукном, брюссельскими кружевами и итальянским бархатом. Он стоял тогда в Нью-Провиденс, поправляя такелаж и запасаясь водой и солониной перед последним переходом в Новый Орлеан. А его команда в количестве шестидесяти жан-жаков дружно накачивалась ромом в портовых кабаках.


“Анна, – сказал мне Пьер Анютины Глазки. – Анна Бонни. Мы возьмем этого француза со всеми потрохами, и мы сделаем это вдвоем, ты и я.”


“Ха! – сказала я. – У нас нет ничего, кроме двух сабель и четырех пистолетов. У нас даже нету никакой паршивой посудины, чтоб хотя бы отвалить от пирса. И с этим ты собираешься брать сорокапятипушечный фрегат, битком набитый пьяными лягушатниками, и причем делать это в открытом море? Я поняла тебя правильно?”


“Именно так, – сказал Пьер. – В самую точку. Ты всегда была понятливой девочкой.”


Мы встретили француза на выходе с Большой Багамской Банки. Как и хотел Пьер, мы были с ним вдвоем на раздолбанном бриге – из тех, что багамские власти конфискуют у схваченных за руку незадачливых пиратов. Накануне ночью мы увели его из порта при помощи нескольких пьеровых дружков. Бывшие хозяева брига уже сплясали свой последний танец на виселицах Рыночной площади, так что возражать было некому.


Как только мы вышли из гавани, Пьер посадил своих приятелей в шлюпку и отправил на берег. Потом мы легли в дрейф и стали готовить наше представление. Из какого-то десятка манекенов и двух ведер черепашьей крови мы построили самую устрашающую декорацию из всех, какие только видел мир со времен Шекспира! Это было смешно до колик. Я не знала, от чего мы сдохнем раньше – от смеха или от французских пушек…


Зато утром, когда, подгоняемые попутным ветерком, мы подошли вплотную к фрегату и подняли “Веселый Роджер” – чтоб ни у кого не оставалось никаких сомнений в наших намерениях… о! – утром там было на что посмотреть! На залитой кровью палубе валялись отрубленные головы и человеческие конечности. Склизкие внутренности были разбросаны повсюду. А посреди всего этого великолепия стояла я, Анна Бонни, с окровавленной саблей в руке и с обнаженными, перемазанными кровью грудями – как будто сама ненасытная Смерть всю ночь сосала из них горячую кровь врагов!


Не скажу, что это было особенно приятно – торчать с голыми сиськами в запекшейся черепашьей крови на свежем утреннем бризе… но овчинка стоила выделки! Почти вся команда фрегата валялась в трюме, полумертвая от похмелья, но те, кому посчастливилось быть на палубе, стояли с разинутыми ртами, забыв обо всем на свете, и молились только о том, чтобы этот кошмар поскорее кончился.


Наконец Пьер Анютины Глазки решил прояснить ситуацию. Он стоял на мостике – красивый, как бог, в безупречном камзоле и напудренном парике.


“Эй вы, на фрегате! – крикнул он, не особенно напрягая голос, но вокруг воцарилась такая тишина, что было слышно аж до самого Кингстона. – Перед вами Багамская Ведьма, Хозяйка морей Анна Бонни собственной персоной. Этот фрегат, на котором вы имеете наглость находиться, принадлежит ей. Обычно мы съедаем наших врагов заживо, хорошенько помучив их перед этим. Но вам повезло. Сейчас мы сыты. Прошлым вечером мы пустили на дно славный голландский бриг с весьма упитанной командой…”


Тут Пьер сыто икнул, наклонился и поднял с палубы отрубленную окровавленную голову. Над этой деталью реквизита он трудился накануне особенно долго, и теперь она выглядела великолепно, с вытекшими глазами и вываленным сизым языком… даже на расстоянии в пять шагов было не понять, что это обычный разукрашенный кусок гипса и несколько тряпок.


“Так вот…” – сказал Пьер Анютины Глазки и, примерившись, откусил у головы вываленный язык. Несколько французов упали в обморок. Остальные блевали, свесившись за борт. Пьер немного пожевал, сморщился и сплюнул.


“Тьфу! Так вот! Я даю вам ровно десять минут на то, чтобы сесть в шлюпки. И поторопитесь, пока наша абордажная команда не проголодалась.”


Они управились быстрее. Так мы получили отличный фрегат, кучу добра и вечную славу.


М у ж. И ты хочешь, чтобы кто-то поверил этой белиберде? Это чересчур даже для голливудского кино.


Ж е н а (равнодушно). Не хочешь – не верь. Факт, что вся Вест-Индия поверила.


М у ж. Плевал я на твою Индию. Вместе с Пакистаном. (После паузы.) Ну и что дальше? Кому вы загнали вашу добычу?


Ж е н а. Что?


М у ж. Добычу! Ты говорила. что там было много добра… ткани, деньги…


Ж е н а (равнодушно). Ткани… деньги… ага… было…


М у ж. Ну?


Ж е н а. Не помню.


М у ж. Не помнишь? Ты хочешь сказать, что не помнишь, что вы сделали со всем этим добром, которое само приплыло в ваши дурацкие руки? Продали, а? Нашли барыгу, спихнули за полцены, а потом гуляли два года напролет? А может, купили табачную плантацию в Северной Каролине? Или публичный дом в Новом Орлеане? Не помнишь? Такая удача выпадает раз в жизни, одному из миллиона. Как такое может случиться, что ты не помнишь?


Ж е н а. Ты прав, крыса. Наверное, надо было бы запомнить. Наверное, я даже помнила об этом в первые несколько дней, когда мы с Пьером праздновали нашу победу в кабаках Барбадоса. Но видишь ли… никогда не знаешь, куда тебя поведет… (После паузы.) Потому что как-то вечером в кабаке под названием “Два Якоря” я повстречала его, Джона “Калико-Джек” Рекхэма, мою судьбу и погибель, черную метку моей души, могилу моей радости. (Пауза.)


Его звали “Калико-Джек” – по имени пестрых тканей, в которые он любил оборачивать свое тощее тело. Он был всего-навсего пиратом – не лучше и не хуже других… почему тогда именно он? Любовник из него был, прямо скажем, так себе. Сказать, что он был красив?.. Нет, скорее – безвкусен. Тогда – что? А черт его знает! (В бешенстве.) Черт! Его! Знает!


Но факт остается фактом: я не могла свободно дышать с тех пор, как увидела эту самовлюбленную задницу. (Пауза.)


Пьер называл меня ведьмой. Хороша ведьма!.. Почему он?.. Как?.. Я?.. И – он?.. Почему? Знать бы, где он сидит, этот мерзкий сукин сын, который вяжет свои крутые морские узлы, намертво стягивающие столь неподходящих людей… Видит Бог – я не хотела его! Видит Бог, я не любила его! Видит Бог – я жить без него не могла! Джек! Калико-Джек, ядрить тебя, Рекхэм!..



Подходит к зеркалу, встает против него, кричит, упираясь в стену и глядя в зеркало.



Джек! Джек! Выходи немедленно, чертов сучий потрох! Или, клянусь, я вывернусь наизнанку прямо в твою безразличную морду!



Одновременно с речью Ж е н ы, обращенной к зеркалу, с  М у ж е м происходят изменения: он распрямляется, осматривает себя, свою одежду и пр. Следующие слова он произносит уже в другой ипостаси, другим голосом, на ходу изменяя свой внешний облик.



М у ж. Эй!.. Ну!.. Ты это, того… Хм… Ну, дьявол тебя побери, ты это…



Все так же недоуменно разглядывая себя, М у ж с досадой отбрасывает швабру, подпирающую дверь между гостиной и кухней, и без всякой опаски выходит в гостиную. По дороге он ощупывает себя, с удивлением обнаруживая отсутствие бороды. Недоуменно он топчется посередине комнаты.



М у ж. Вот, черт! Где борода-то, ядрен-ть?



Ж е н а, видя его выход, ведет себя несколько противоречиво. Сначала она хватает саблю и замахивается с недвусмысленным намерением зарубить М у ж а (который тем временем не обращает ни малейшего внимания на все ее телодвижения). Затем, не зарубив, она бросает саблю на стол и закрывает лицо руками. М у ж, поискав и не найдя бороду, оглядывается и замечает Ж е н у.



М у ж. О! Анна! Ну слава Богу! Ты чего мне бороду-то сбрила? Убью, зараза!



Хватает со стола саблю и начинает гоняться за Ж е н о й, кроша все на своем пути. Ж е н а уворачивается; наконец, после нескольких кругов погони она срывает со стены вторую саблю и происходит фехтовальный поединок между М у ж е м  и  Ж е н о й – внешне яростный, но по сути совершенно безвредный. Поединок заканчивается тем, что оружие одновременно выпадает из рук сражающихся, и они, постояв секунду-другую друг напротив друга, обнимаются.



Ж е н а. Джек! Джек!


М у ж. Анна!


Ж е н а. Ну почему ты такой дурак?


М у ж. Ну почему ты такая дура?.. Кой хрен ты мне бороду сбрила?


Ж е н а. Да что ж ты такой глупый? Ничего я тебе не сбривала. Жизнь тебе сбрила. Как жизнь, Калико-Джек? Давненько…


М у ж. Да уж, давненько… Я люблю твой зад, Анна.


Ж е н а. А я люблю, когда ты его любишь, Калико.


М у ж. Я люблю твои сиськи, Анна.


Ж е н а. А я люблю, когда ты их любишь, Калико.



М у ж заваливает Ж е н у  на стол, срывая одежду с нее и с себя.



Ж е н а (задыхаясь). Подожди, подожди… пойдем в спальню…



Обнявшись, они перемещаются в спальню.



Конец первого действия




Д Е Й С Т В И Е   В Т О Р О Е




На сцене – та же декорация, что и в первом действии. В гостиную из спальни выходит Ж е н а  в своем “пиратском” облачении. Она подходит к зеркалу и повязывает на голову платок, улыбаясь собственному отражению.



М у ж (кричит из спальни). Анна, дьявол тебя забери! Куда ты опять подевала мою трубку?


Ж е н а (негромко, продолжая вертеться перед зеркалом). Заткнись, Калико.


М у ж (кричит). Куда-куда?


Ж е н а (громче). Заткнись, Калико! Откуда здесь взяться твоей трубке?


М у ж (появляясь в дверях спальни). Ну, будь хорошей девочкой. Ты же знаешь, что я всегда выкуриваю трубку после наших кувырканий.


Ж е н а. Подумаешь! С тех пор, как тебя повесили, у тебя была уйма времени отвыкнуть от дурных привычек.


М у ж (потирая шею). Гм… А меня повесили?


Ж е н а. Конечно. Девятнадцатого ноября 1720 года, на Рифе Мертвеца. Как ты мог такое забыть?


М у ж. Действительно, странно… Хотя, знаешь, самые неприятные вещи всегда стараешься забыть в первую очередь.



Задумчиво разводит руками и вдруг разражается громким хохотом.



Ж е н а. Что это ты вдруг так развеселился?


М у ж. Да так… Я подумал, что тебе должно быть сейчас не меньше трехсот лет. В жизни не трахал такую старуху с таким удовольствием.


Ж е н а (обнимая Мужа). А что, Калико? Было ведь и в самом деле неплохо, правда?


М у ж. А когда нам было плохо? Мы с тобою всегда жили душу в душу. Разве не так?


Ж е н а (с заминкой). Считай, что так… С небольшими исключениями.


М у ж. Без всяких исключений. С той самой минуты, как я впервые увидел тебя в таверне “Два Якоря” в Нью-Провиденс. Я тогда еще был рулевым у капитана Вейна, и мы зашли на Багамы немного отсидеться. Помнишь?


Ж е н а (пренебрежительно фыркает). Вот еще! Буду я всех помнить! Мало ли вас тогда пряталось на Багамах по случаю амнистии!


М у ж. Ты сидела в компании этого твоего гомика и его расфуфыренных ухажеров – красивая, как русалка. Все уже были пьяны в драбадан – все, кроме тебя, хотя ты и пила наравне с самыми лужеными глотками. И любому было ясно, кто тут королева. Да что там королева – ты была и королевой, и королем, и королевским судьей, и лордом Адмиралтейства! Даже самые бесстыжие зенки самых прожженных пройдох испуганно опускались, стоило тебе взглянуть на них попристальней!


А почему? Потому что во всей округе… нет, во всей Карибии… да какое! – во всем мире не было тогда мужика, достойного такой женщины! Кроме, конечно, меня.


Ж е н а. Да уж конечно. Кроме, конечно, тебя.


М у ж. Я громко спросил у капитана Вейна: “Что это за шлюха, там, в углу?” Слово “шлюха” далось мне с трудом, но я не хотел показывать своего смущения. “Это Анна Бонни, – сказал мне капитан на ухо. – Но я бы посоветовал тебе говорить потише, если ты хочешь сохранить свой язык до утра. А лучше вообще молчи. Чтоб мне не пришлось искать нового рулевого.”


Ж е н а. Капитан Вейн! У этого труса хватало наглости называть себя капитаном! В итоге он даже кончил жизнь не на виселице. Представь себе! Тоже мне – пират! Настоящий пират умирает в бою или на виселице!


М у ж. Амен! А это что такое? Никак ром?.. Точно, ром! Вот чудеса-то! Хе-хе… дела определенно пошли на поправку… сначала Анна, потом – ром… Теперь, может, и трубка найдется… (Наливает себе стакан.)


Конечно, я и до этого слышал об Анне Бонни. А кто не слышал? Слава о тебе гремела тогда по всей Вест-Индии. Говорили, что ты ведьма, что убиваешь людей одним только взглядом и что в груди у тебя – кровь, а не молоко. Один француз уверял, что умер бы от потери крови, если бы ты, сжалившись, не дала бы ему пососать свою титьку.


Ж е н а. Чего только люди не наплетут!


М у ж. Ага. У меня с кровью был полный порядок. Она прямо таки кипела в жилах, когда я глядел на тебя, и я отдал бы ее всю, до самой последней капли – лишь бы оказаться на месте того француза! Но ты даже не смотрела в мою сторону…


Ж е н а. Да кто ты такой был, чтобы я на тебя смотрела?


М у ж. И тогда я вскочил на стол (вскакивает на стол) и, подняв стакан (поднимает стакан), заорал во всю мочь: “За здоровье Морской Ведьмы!” Тут уже ты не могла не обернуться.


Ж е н а. Еще бы! Ты ревел, как раненый бизон… я чуть не оглохла.


М у ж. Так я впервые посмотрел в твои глаза, про которые говорили, что они убивают на месте. Но мне было наплевать! Веришь ли, Анна, я умер бы тогда, не задумываясь…


Ж е н а. Ты бы и умер, если бы не твои штаны. Я уж совсем было собралась пристрелить тебя, чтоб не мешал своим идиотским ревом, даже взялась за пистолет… но тут увидала твои трехцветные коленкоровые панталоны. Ни дать ни взять – пугало на кукурузном поле!


М у ж. Твои глаза… они менялись, как море весной. Сначала они были темными, сердитыми, как ночная гроза, потом удивленными – как легкая предрассветная зыбь. Потом… потом… улыбка вспыхнула в них, как первые лучи солнца, и смех – как ослепительные полуденные блики на свежих волнах… и задумчивость – как вечерний штиль в глубокой лагуне. Ты и в самом деле была ведьмой – вот что я понял тогда.


Ж е н а. Ну и видок у тебя был в этих штанах… я чуть не померла со смеху. “Посмотри на это чучело, – сказала я Пьеру. – Ты когда-нибудь видел такого урода?” Но Пьер Анютины Глазки не смеялся. Пьер Анютины Глазки был серьезен, как воскресная виселица.


“Анна, – сказал он. – Неужели ты не видишь? Это твоя судьба, Анна.” (Вздыхает.)


Да я и сама уже поняла. (Сердито хлопает ладонью по столу.) Ну почему, почему? Кто бы мне объяснил, как это случается?.. откуда приходит?.. и куда уходит? Отчего именно этот пропойца в нелепых пестрых штанах из ткани калико, по которой он и получил свое прозвище – Калико Джек? Отчего именно он, а не другие – покрасивее, поумнее, побогаче? А?.. (Мужу.) Можешь ты это объяснить? Ты ведь был замечателен тогда только своими штанами…


М у ж (обиженно). Ну знаешь… Сучка ты, Анна Бонни. Сучкой была, сучкой и осталась.



Мрачно наливает себе рому, садится у стола, глядя в пол. Ж е н а подходит к нему сзади, обнимает. Он сначала обиженно отмахивается, но потом размякает и сдается.



Ж е н а. Эй, Калико… Ну что ты надулся? Ну?.. Ну не обижайся… Ну давай я тебя поцелую… вот так… Экий ты у меня нежный. Тоже мне – пиратище… Ну вот. Я же сказала “тогда”. Тогда. Потом-то я, конечно, поняла, какой ты у меня замечательный… какой милый… умный… красивый… сильный…


М у ж (все еще слегка дуясь). Ага… красивый… сильный… Сначала гадости всякие говоришь, а потом подлизываешься.


Ж е н а. Ну ты сам вспомни: ты ж тогда даже капитаном не был. Могла ли я, Анна Бонни, жить с каким-то рулевым, да еще и рулевым всем известного труса капитана Вейна?


М у ж. Да я разве спорю? Конечно, не могла. Но я ведь сразу стал капитаном, на следующий же день. Помнишь, как мы увели наш первый шлюп? План был твой, но команду-то набрал я. Разве не так?


Ж е н а (ласково). Так, так.


М у ж. Ну вот. И командовал я. Большей частью… (После паузы.) Ну, если не большей, то, во всяком случае… (С размаху бьет кулаком по столу, смеется). Ну что я мог поделать, если люди слушались тебя лучше, чем меня?


Ж е н а. Тебя они тоже слушались, Калико. А то, что я вытурила тебя из капитанской каюты… ну кто ж виноват, что на нашем шлюпе была всего одна каюта? Не спать же мне в трюме вместе с твоими головорезами и ихними вшами.


М у ж. Конечно, Анна. (После паузы, легко.) Ты зря думаешь, что должна меня утешать. Все знали, что капитан на судне – ты, а не я. Ну и что? Просто у тебя это получалось лучше. А я был рулевым, вот и все. А если бы ты мне сказала быть коком – был бы коком. Или простым матросом, или юнгой, или корабельной собачонкой… кем угодно. Мне и в самом деле было все равно. Лишь бы с тобой. Во всем этом паршивом мире для меня был один только свет – ты. А все остальное – не в счет.



Пауза. Оба сидят, задумавшись.



Ж е н а (встряхиваясь). А помнишь, как мы ходили на абордаж? (Вскакивает, хватает саблю.) Йй-е-ех!


М у ж. Еще бы! Жаль только, что это случалось не так часто.


Ж е н а. Что ж поделаешь, если трусы сдавались, едва завидев нас на горизонте.


М у ж (посмеиваясь). Я бы сказал – сдавались, едва завидев твою измазанную кровью грудь. Это был славный трюк! Морская Ведьма!


Ж е н а. Йй-е-ех! Но были и такие, что честно сражались.


М у ж. Испанцы. Эти ведьм не боялись… Даже таких, как ты. А ты была самая лучшая ведьма в мире! Жаль, что ты не могла видеть сама себя, когда, визжа, как сотня свиней, ты неслась с саблей наголо впереди абордажной команды! Эх!..



М у ж хватает саблю, и они проводят шумный шуточный поединок.



Ж е н а. Да, славные были денечки! А помнишь бой у Кошачьего острова?


М у ж. Там, где ты рубилась с помощником капитана?


Ж е н а. Ага. Проклятый испанец почти одолел. Я уже начала вспоминать молитву. Хорошо, что он вовремя споткнулся.


М у ж (смеется). Ну да, споткнулся… с ножом в спине – как не споткнуться.


Ж е н а. С каким ножом? Ты метнул ему нож в спину? Как ты мог?


М у ж. А что ж, по-твоему, я должен был спокойно смотреть, как он тебя заколет? Ну уж нет.


Ж е н а (упрямо). Все равно. Ты поступил бесчестно. Кроме того, ты отнял у меня мою победу. Как ты посмел?



Имитируя ужасную ярость, бросается на М у ж а, и они продолжают шуточный поединок, который заканчивается тем, что, бросив сабли, они обнимаются и тихо стоят посреди комнаты.



М у ж. Тогда-то мы и поняли, что ты на сносях.


Ж е н а (тихо). Да… это ты понял тогда. Я знала раньше.


М у ж. Если не хочешь, давай не будем…


Ж е н а (отстраняясь). Нет-нет, чего уж… вспоминать – так вспоминать.


М у ж (с досадой). Надо было сразу же отвезти тебя на Кубу. Тогда, может быть…


Ж е н а (кричит, перебивая). Чушь! Чушь! Сколько раз ты будешь повторять эту идиотскую глупость?! Я тебе серьезно говорю, Джон Рекхэм: если хотя бы еще один раз я услышу от тебя эту пакостную, гадкую чушь, то я… то я… то я даже не знаю…


М у ж (беспомощно поднимает руки, будто сдаваясь). Все, все… чушь – так чушь. Как скажешь.


Ж е н а (запальчиво). Нет, ты мне одолжений не делай! Подумаешь! Провидец нашелся! Может, ты еще и по картам гадаешь? Тьфу! (Передразнивает.) “Тогда”!.. “Может быть”!.. “Все было бы по-иному”!.. Какая же ты сволочь, Джон Рекхэм! (Срывается в истерику.) Сволочь! Как ты можешь меня обвинять в этом?!


М у ж. Да кто же тебя об…


Ж е н а (в истерике). Заткнись!



Пауза. Ж е н а рыдает, М у ж неуклюже пытается ее успокоить. Следующие слова она произносит сквозь слезы.



Ж е н а. Да, наверно, ты прав. Я – никудышная мать… (Кричит, отвечая на неслышные возражения Мужа.) Нет, плохая!.. плохая!.. Но я же не знала, что это так кончится! Мне никто не сказал! Мне даже спросить было не у кого… одна, среди дурных вечно пьяных мужиков.


И потом – я не хотела оставаться на берегу. Я так привыкла к тебе, Калико, я не хотела… я боялась, что ты забудешь меня, оставишь где-нибудь и забудешь… (Лихорадочно.) Но я клянусь тебе, слышишь, клянусь всем, чем можно – если бы я знала, что наш маленький Вильям умрет из-за моей глупости, из-за того, что я не хотела сойти на берег, из-за того, что я продолжала прыгать по палубе, натягивать паруса и ходить в атаку… если бы я знала, к чему это приведет, то, клянусь, я бы сидела на берегу с первого дня, слышишь – где угодно – хоть на Кубе, хоть в Мексике, хоть где…


Но я ж не знала, Господи, я ж не знала, не знала…



Ж е н а, скорчившись, прячет лицо в руках. М у ж гладит ее, пытаясь успокоить.



М у ж. Ну не надо, не надо… все прошло… Анна, это было так давно… все уже давно кончилось…


Ж е н а (тихо). Ничего не кончилось, Калико. Все эти годы, все эти долгие триста лет не было ни единого дня, чтобы я не вспоминала его, нашего маленького Вильяма. А ведь он прожил всего двое суток! Всего двое суток, но я уже успела к нему привыкнуть… Повитуха сразу сказала, что он не выживет, но я надеялась, особенно на следующее утро, когда он так хорошо поел. (Усмехается.) Вы мне настолько задурили голову всеми этими россказнями о Морской Ведьме, что я сама уже наполовину боялась, что в груди у меня окажется кровь, и я не смогу кормить моего ребенка.


Но там было самое настоящее молоко, молоко, слышишь? И его было столько, что хватило бы на целую тройню, на целую тройню… А он был один, наш Вильям, маленький недоношенный мальчик. И он не смог… по моей глупости… Боже, какая дура!.. какая дура!..


М у ж. Ну все, все…


Ж е н а. Почему ты не дал мне сдохнуть тогда же…


М у ж (угрюмо). Месяц. Целый месяц я держал тебя за руки. Караулил. Иногда связывал, чтобы приготовить еды или немножко поспать самому. Потому что как только какая-нибудь из твоих рук оказывалась свободной, ты тут же хваталась за любую вещь, которая могла бы помочь тебе убежать на тот свет. Первые дни ты еще и кусалась, как дикая кошка. А потом стала хитрить. Помнишь, как я не уследил, ты вырвалась и разбила голову об угол стола?.. Вот он, шрам… Плохо так говорить, Анна, но этот удар об стол обернулся к лучшему. Убить не убил, но мозги перетряхнул. С тех пор ты стала потише.


Ж е н а. Ага. Ты победил. Ты победил меня, непобедимую Анну Бонни! Это было мое второе поражение в жизни, после маленького Вильяма. С тех пор они пошли косяком, поражения – только успевай подниматься…


М у ж. Это было на Кубе, правда? Или нет? Ну да, конечно, на Кубе. Потом я еще увез тебя назад, в Нью-Провиденс. Думал – там, среди твоих старых друзей, ты быстрее придешь в себя.


Ж е н а. Бедный Калико! Из-за меня ты сошел на берег, пожертвовал шлюпом, надежной командой и званием капитана! (Насмешливо.) Не жалко было этого всего ради полубезумной старой дуры? Мне ведь тогда было уже под двадцать.


М у ж. Конечно, жалко! Жалко, что я мог пожертвовать только этим. Да будь у меня все испанское королевство с британским впридачу, я бы и его отдал, не задумываясь, за одну только твою улыбку. Но у меня не было королевств – ни того, ни этого… был только шлюп… правда, очень хороший шлюп, но его, видимо, оказалось недостаточно для того, чтобы ее выкупить…


Ж е н а. Кого – выкупить? Что ты несешь?


М у ж. Ее, твою улыбку. Трудно поверить, но ты тогда не улыбалась. Совсем.


Ж е н а. Да ну?


М у ж. Клянусь тебе собственной петлей! Даже твои любимые кабаки в Нью-Провиденс не помогали. Даже Пьер Анютины Глазки. Он-то меня и надоумил: “Послушай, Джон…” – он называл меня “Джон”, потому что никак не мог вымолвить моего прозвища без того, чтобы не сорваться в хохот – уж больно его смешили мои трехцветные штаны в полоску.


Ж е н а. Что поделаешь? У Пьера был безупречный вкус. Твои штаны казались ему чем-то совершенно чудовищным.


М у ж (фыркает). Подумаешь, вкус! У него был вкус гомика. Я никогда его не любил. Если б не ты…


“Послушай, Джон, – сказал он мне тогда, глядя на твою безумную физиономию. – Клин клином вышибают. Сделай ей нового ребенка – и она успокоится. Только постарайся на этот раз, чтобы все было гладко – насколько это, конечно, возможно с такой дикой кошкой. Забудь про море на пару годков, поселись тут, на Багамах… а там – Господь велик!”


Ха! Легко ему было говорить – “сделай ей ребенка”! Как будто ты тогда давала мне до себя дотронуться!


Ж е н а. Еще трех месяцев не прошло. Мне и подумать об этом было противно.


М у ж. Ну я и прикинул – а может, он прав? Годик-другой… время все лечит. Деньжата у меня кое-какие водились… можно было попробовать. (После паузы.) Если бы не этот легавый сукин сын, твой муженек!


Ж е н а. Джеймс Бонни… подлый шакал. Жаль, что я не прибила его до смерти еще тогда, в самом начале. Только легавым он не был, Калико. Подлец – это да, но не легавый. Он держал черепашью ферму в Нью-Провиденс, тем и жил.


М у ж. Как бы не так! Ферма – фермой, но заодно он подрабатывал осведомителем у губернатора Роджерса. Знала бы ты, скольким хорошим парням сплел твой Джимми пеньковые воротники!.. Я думаю, что и нас с тобою арестовали в обмен на чью-нибудь голову. Мол, посадите под замок мою жену-прелюбодейку, а я вам за то расскажу, в какой бухте скрывается бриг Черной Бороды. Что-нибудь в этом духе. Вот нас и прихватили.


Ж е н а. Ага… (Задумчиво.) Ну тогда все становится понятней… Ах, Джимми, Джимми… Смотри, как он все рассчитал! И я уже не та – так, зареванная несчастная баба вместо прежней лихой дуэлянтки. И Чидли Баярд в отъезде. И Калико Джек – без шлюпа и без команды… бояться некого. Одного он не знал – что губернатор Роджерс мне должен.


М у ж. Должен? Чего это вдруг? Губернатор? Тебе?


Ж е н а (неохотно). Да была там одна история… неважно.


М у ж. Отчего ж неважно? Расскажи.


Ж е н а. Как-нибудь потом.


М у ж. Когда потом? Еще лет через триста? Расскажи сейчас.



Ж е н а молчит. М у ж грохает кулаком по столу.



М у ж. Эй, Анна Бонни! Ты, конечно, мною вертишь как хочешь. Но и я тебя знаю как облупленную. И я не люблю, когда ты молчишь так, как сейчас. Я тут же начинаю воображать себе всякие разности. Так что лучше расскажи, а то хуже будет.


Ж е н а. Ладно, ладно. Черт с тобой. Тебя же берегу, дурак… (Замолкает.)


М у ж. Говори!


Ж е н а (вздыхает). Помнишь, где-то за неделю до ареста мы сидели в таверне “Два Якоря”?.. Ну, когда началась драка?..


М у ж. Да как можно это упомнить? Мы каждый вечер сидели в “Двух Якорях”, и каждый раз там была драка!


Ж е н а. Да нет… Тогда как раз пришел галеон “Виктори” из Портсмута, и в таверне было полно свеженьких английских офицеров.


М у ж. Ну?


Ж е н а. Один из них был совсем безусый дурачок, ребенок лет восемнадцати.


М у ж. А… погоди-ка… теперь вспоминаю. Но не этот ли “ребенок” убил в тот же вечер на дуэли… этого… ээ-э… как его… (Прищелкивает пальцами, пытаясь вспомнить.) Ну…


Ж е н а (мрачно). Старину Гарнье.


М у ж. О! Старину Гарнье! Ничего себе ребенок! Гарнье умел фехтовать, как бог. Почти как ты в прежние твои годы…


Ж е н а. А ты видел?


М у ж. Что?


Ж е н а. Как он убил Гарнье?


М у ж (недоуменно). Конечно, нет. Да и как я мог видеть? Они вышли вдвоем на задний двор, все чин по чину, а наутро там нашли труп. Как всегда. Необычным было только то, что на этот раз трупом оказался Старина. Ума не приложу – как он дал себя заколоть. Вроде и не пьян был.


Ж е н а. Не более обычного. Мне пришлось изрядно повозиться.



Пауза. М у ж изумленно смотрит на Ж е н у.



Ж е н а (кричит). Ну что ты так на меня уставился? Да! Да! Это я заколола Гарнье, а вовсе не тот глупый молокосос! Я, вот этой вот рукой! Ну что ты так смотришь? Он был совсем мальчуган, и я подумала о его матери – каково ей будет расставаться с ним так скоро. Я сказала тебе, что мне надо навестить Пьера – он тогда болел. Вышла, обогнула таверну и поспела как раз вовремя.


Старина Гарнье никогда не убивал сразу. Сначала он всегда издевался – срезал пуговицы, оставлял царапины на щеках, колол в причинное место и вообще унижал, как мог. И только потом, когда надоедало, вспарывал живот. Так он любил – не в сердце, не в горло, а в живот – чтобы смерть была помучительней.


Когда я подошла, мальчишка был уже без пуговиц и с царапиной на левой щеке. Он уже понял, что его ждет, но продолжал биться. Я приказала им сделать перерыв, и они подчинились. Гарнье – потому что знал обо мне не понаслышке, мальчишка – потому что был рад лишней минутке перед смертью.


Я сказала Гарнье, что он оскорбил меня, пролив мне вино на платье, причем сделал это раньше, чем завелся с мальчишкой, а значит, моя сатисфакция первее. Он заржал как конь и сказал, что свою сатисфакцию я могу получить в канаве от Калико Джека и чтобы я убиралась и не мешала.


Тогда я вынула шпагу и сказала ему защищаться, потому что иначе я просто отрежу ему яйца. Он снова заржал. Он не верил, что я это всерьез. Я убила его первым же выпадом.



Пауза.



М у ж. Зачем? Ты могла бы просто вынудить его уйти, оставив мальца в покое.


Ж е н а. Нет. Тогда мальчишка остался бы униженным. Это был единственный выход – убить Гарнье. (После паузы, легко.) А потом оказалось, что офицерика зовут Майк Ратклиф, и что он – родной племянник губернатора Роджерса.


М у ж (подозрительно). Когда это – потом?


Ж е н а (с досадой). Ах, Калико, да что ты такой душный? Потом – это потом! Важно, что к моменту суда губернатор уже точно знал, кому он обязан жизнью своего нежного племянничка. Почему, ты думаешь, он нас отпустил?


М у ж (фыркает). Отпустил! Теперь это так называется? Если ты помнишь, он отпустил нас с условием, что ты в двухдневный срок возвращаешься к своему законному супругу Джеймсу Бонни.


Ж е н а. Да, но согласись, что он с самого начала был на нашей стороне. Мой благоверный требовал казнить нас обоих – разве не так?


М у ж. Так. А губернатор предложил решить дело выкупом. Я плачу мешок золотых твоему мужу и ты – моя. (Смеется.) Джеймс Бонни уже струхнул, что так оно и выйдет, но я-то ни секунды не сомневался, что ты не согласишься.


Ж е н а (возмущенно). Конечно! Я – не вещь, не скотина и не рабыня, чтобы мною торговать. Анна Бонни не покупается – потому что не продается!


М у ж (посмеиваясь). Вот-вот… А ведь согласись ты тогда – и мы могли бы спокойно остаться в Нью-Провиденс, а не бежать оттуда, сломя голову, в тот же вечер!


Ж е н а. Ну да! Конечно! Опять я во всем виновата! (После паузы.) Это была судьба, Калико, разве не так? Ну?.. Ты помнишь – мы пошли с тобою в порт, просто так, прогуляться и решить – что нам делать дальше, и там… ну?..


М у ж. И там стоял он, наш будущий шлюп. Мы поняли это, едва увидев его имя. Его звали “Вильям”, как нашего мальчика. Можно ли было его не украсть?


Ж е н а. Что мы и сделали той же ночью!


М у ж (смеясь). Забежав на минутку попрощаться с Джимми.


Ж е н а. Самого хозяина, понятно, не застали…


М у ж. Но ферму пришлось спалить…


Ж е н а. Чтобы не оставлять черепах без присмотра!



Оба смеются.



Ж е н а (весело). А потом мы набрали новую команду и зажили прежней жизнью!


М у ж. Не совсем. (Вздыхает.) Все уже было немножечко иначе, Анна. Шлюп был поменьше, команда похуже, да и ты так и не вернула свою прежнюю улыбку. Ты сидела взаперти в капитанской каюте, выходя только во время боя. И потом… ты так и не пустила меня в свою постель. До самого конца.


Ж е н а. Почти.


М у ж. Почти. Не то что эту сучку, Мэри Рид. С ней вы забавлялись так, что хоть за борт прыгай от ваших стонов.


Ж е н а (смущенно). Бедный Калико… сколько же тебе пришлось вынести… Ах, Мэри! Мэри Рид! Ни с кем мне не было так хорошо в постели, как с этой ловкой толстушкой Мэри Рид! Где мы ее подобрали?


М у ж. У берегов Гаити, будь она проклята. Мы тогда взяли голландский грузовик. Они почти не сопротивлялись – все попадали на палубу, визжа от страха и закрывая голову руками. Все, кроме одного. Этот сражался и зарубил двоих, прежде чем ты выбила у него саблю. Нам не хватало людей, и я спросил его – не хочет ли он присоединиться к нам взамен убитых им же неумех. Он согласился сразу, не думая. Парень назвался Марком Ридом, и никто не понял, что это баба в мужском платье.


Ж е н а. Я поняла. Почти сразу. По тому, как она на меня смотрела. Похотливо, но не так, как мужчины. Мужчины разглядывают баб по частям – груди, ляжки, ягодицы… а потом не знают – за что прежде ухватиться. Мэри хотела все сразу, одним куском и так же потом ласкала – все сразу… во всяком случае, такое у меня возникало ощущение. Немудрено, что я визжала как резаная. (Подходит к Мужу, гладит его ладонью по щеке.) Ты уж извини меня, Калико, милый. Но надо же мне было как-то… а к мужчине я была еще совсем не готова. Ты же все понимал, да?


М у ж. А что мне оставалась кроме как понимать? В первую же ночь, когда вахтенный матрос, ухмыляясь, разбудил меня и радостно сообщил, что новенький Марк Рид дрючит мою жену в капитанской каюте… я думал, что с ума сойду от ярости. Твои стоны были слышны по всему кораблю. Я шел к каюте и не знал, что сделаю с тобой, но насчет шустрого новенького Марка Рида я не испытывал никаких сомнений. Его я намеревался нарезать заживо узкими полосками, засушить и съесть.


Ж е н а. Бедный Калико… (Вдруг начинает хохотать.)


М у ж (сердито). Что ты смеешься?


Ж е н а (сквозь смех). Я вспомнила, какое у тебя было лицо, когда ты высадил дверь и увидел нас обеих в кровати в чем мать родила… ой, не могу!.. ты еще прорычал страшным голосом: “А сейчас, мистер, я тебе кое-что отрежу для начала!”… и начал искать это “что-то”… но резать-то было нечего, да и “мистеров” там не было ни одного… ой, не могу!.. кроме тебя, конечно!..


М у ж (сердито). Ужасно смешно! Прямо – до колик! (Начинает смеяться вслед за Женой. После паузы, отсмеявшись.) А если бы я прирезал тогда вас обеих, толком не разобравшись – что тогда – было бы тоже смешно?


Ж е н а. Нет, не прирезал бы. Меня бы ты не прирезал. Разве не так?.. Ну вот. А до Мэри Рид мне не было никакого дела. Это потом я с ней подружилась. А тогда… тогда она во мне пружину разматывала, только и всего.


М у ж. Не знаю, как насчет пружины, но матросом она оказалась отменным. И с саблей управлялась не хуже тебя. Сказать по совести, вы – ты да она – были лучшей абордажной командой во всей Карибии.


Ж е н а. Это так. Только не очень-то это нам помогло.



Длинная пауза.



Ж е н а (сердито). Ну почему, почему? Хоть сейчас ты можешь мне объяснить?


М у ж (неохотно). А что объяснять? Все и так понятно.


Ж е н а. Ничего не понятно. Мы смогли бы тогда выбраться. Нас было одиннадцать человек, из них я да Мэри – считай каждая за пятерых. Зачем было сдаваться?


М у ж. Ты или ничего не помнишь, или совсем дура, Анна Бонни. У капитана Барнета было три фрегата, каждый втрое больше и вдвое быстроходнее нашего шлюпа. Десятки пушек. Полторы сотни стрелков помимо экипажа. Нашим единственным шансом было бы спрятаться и переждать, пока он закончит чистить море от таких, как мы, и вернется в свой Портсмут. Только вот спрятаться нам было негде. Губернатор Ямайки и его свояченица просто грезили о свидании с тобой. На Багамы было тоже не вернуться: как-никак мы всего лишь три месяца назад сбежали оттуда, спалив джиммину ферму и украв казенный шлюп. Я уж не говорю о Кубе и Гаити. Испанцы и французы давно мечтали вздернуть тебя на виселицу.


За твою голову была объявлена награда. Повсюду. Даже свой брат – пираты – начали охоту на тебя.


А у нас? Что было у нас? Старый тихоходный шлюп и одиннадцать человек команды. Из них одна ты была нормальной. Все остальные – сумасшедшие. Помешанные на тебе. Помешанный на тебе Калико Джек, да помешанная на тебе Мэри, да еще восемь дураков, невесть почему не сбежавших вместе с остальными, когда запахло жареным. Любой вменяемый человек должен был бежать от тебя, как от прокаженной. Как от самой Смерти. Разве не так?


Ж е н а (презрительно). Только трусы бегут от смерти. А она настигает и поражает их в спину. Смелый встречает смерть лицом к лицу и прогоняет – пинками по костлявому заду.


М у ж. Ну-ну…


Ж е н а (передразнивает). “Ну-ну”… В жизни представить себе не могла, что ты окажешься трусом. А эта последняя ночь, когда вы, девять мужиков, накачивались ромом вместо того, чтобы придумать что-нибудь стоящее! И откуда ты только взял эту бочку? Что-то я не видела ее на корабле до этой ночи.


М у ж. Привез накануне.


Ж е н а. Откуда? На том островке ничего не было.


М у ж (равнодушно). Ром в Карибии можно найти везде.


Ж е н а. Вот именно! Свинья грязь найдет! Какой позор! Вы пьянствовали всю ночь! А наутро, когда фрегаты капитана Барнета закрыли выход из бухты, вы просто отказались сражаться! Вы даже не взяли в руки оружие – просто сгрудились на палубе дрожащей похмельной кучей дерьма! Мужики называется! Тьфу!


М у ж. Зато вы с Мэри постреляли на славу.


Ж е н а. Что-что?! Ты еще и недоволен? Это чем же, скажи на милость? Да, мы с Мэри были в бешенстве от вашей трусости. Да, мы пытались заставить вас сражаться. Да, она даже пристрелила двоих из вас и ранила тебя – главного труса. Ну и что? Дезертиров всегда расстреливают! Как ты мог, Джон Рекхэм? Навек покрыть себя позором из-за минутной слабости…


М у ж. Есть вещи поважнее чести.


Ж е н а. Ха! Например?


М у ж. Жизнь.


Ж е н а. Слова труса! Жалкого труса!


М у ж. Тебе виднее.


Ж е н а. Да уж конечно! Мы-то с Мэри сражались! Вдвоем, спина к спине! Мы защищались больше часа. Мы продержались бы и дольше, не притащи они рыболовную сеть. Для нас честь была важнее жизни, и потому мы остались жить, а вас всех повесили. Помнишь, что я сказала тебе во время нашего последнего свидания в тюрьме на Ямайке?


М у ж. Слово в слово.


Ж е н а. Ну?


М у ж. “Если бы ты сражался, как мужчина, тебя бы не повесили, как собаку.” Красиво сказано, черт возьми! Я потом пересказал ребятам, им тоже понравилось.


Ж е н а. Ну?


М у ж. Что – ну?


Ж е н а. И тебя это даже не задевает? Как не задело тогда, в камере?


М у ж (блаженно потягивается). Меня тогда волновали совсем другие вещи. Во-первых, я уже знал, что тебя помиловали. Во-вторых, ты сказала мне, что любила меня больше Мэри и больше Чидли Баярда. И в-третьих, мы наконец-то потрахались. Впервые за столько месяцев! После этого – что могло меня задеть? Красивая фраза, сказанная глупой женщиной? Ну уж нет… Хотя, знаешь… что-то меня все-таки волновало, кроме этого всего…


Ж е н а. Это что же?


М у ж. Трубка. У меня тогда пропала трубка, потерялась, пока суд да дело. Ее мне только и не хватало. А так – все было в наличии. Я пошел на виселицу вполне довольный жизнью.


Ж е н а. Ах, Калико! Как все-таки жаль, что они тебя повесили… У нас только все начало налаживаться.


М у ж. Не одного меня, Анна. Повесили всех семерых мужчин, за исключением тех двух, которых пристрелила сучка Мэри Рид. Что делать – мужики не могут объявить себя беременными, как это сделали вы. Как ты сказала судье?.. – “К вам взываем не мы, а наши утробы, в которых уже шевелится новая жизнь!” Черт возьми, Анна Бонни! Ты умела фехтовать словами не хуже, чем шпагой. (Смеется, хлопая себя по колену.) Беременность! Не могли же они повесить двух беременных женщин! Что и говорить, это была превосходная уловка!



Длинная пауза.



М у ж. Анна?


Ж е н а. Это не было уловкой, Джек. Во всяком случае относительно меня. Я и в самом деле была беременной.


М у ж (поражен). Но… но как… но это же… невозможно… Как же так? Ведь мы с тобой не…


Ж е н а. Мы с тобой – нет.


М у ж. Что?.. (Жена кивает. После паузы.) Но кто?.. когда?


Ж е н а. Майк Ратклиф. Тот самый молодой офицерик, которого я сняла со шпаги Старины Гарнье. В ту же ночь мы пошли к нему, и он сделал мне ребенка. Прости меня, Джек. Если сможешь.


М у ж (оглушенно). Если… что?..


Ж е н а. Если сможешь.



Пауза.



М у ж. Если смогу… А я смогу. Старый Калико Джек все может, когда дело касается этой шлюхи…


Ж е н а. Калико, я…


М у ж (перебивает). Погоди! Если уж на то пошло, то и у меня есть кое-что рассказать. (После паузы). К примеру – откуда взялась та бочка рома. Послушай, Анна Бонни, это тебя позабавит. Тем вечером, когда мы стояли в бухте на якоре, прячась от капитана Барнета, я уже знал, что все кончено. Все три его фрегата дрейфовали в двух милях от нашего шлюпа. Они закрыли все выходы в море и ждали только утра для решающей атаки.


Я не боялся смерти. Мне было наплевать на все. На все, кроме тебя, Анна Бонни. Я вот сказал, что жизнь для меня важнее чести. Я имел в виду не свою жизнь, Анна. Твою. Мне было важно, чтобы ты жила. Любой ценой. Почему? Потому что ты – самое прекрасное, что я когда-либо видел. Впрочем, я тебе это уже говорил.


Я сказал ребятам, что хочу осмотреться, и спустил шлюпку. Я был один, но далеко грести не пришлось. Фрегат Барнета стоял за ближайшим мысом. (Усмехается.) Они и в самом деле боялись нас как огня, несмотря на весь их огромный перевес. Вахтенные не спали, меня заприметили издали и даже выслали навстречу две шлюпки, чтобы я ненароком не взорвал фрегат, подойдя к нему вплотную…


Я назвал себя, сказал, что безоружен и хочу говорить с капитаном. Мы договорились быстро. Я дал ему слово, что мужчины сдадутся без боя. Он дал мне слово, что ты останешься жить, и бочку рома впридачу. Я вернулся и наврал команде, что жизнь обещана всем. Сначала они сомневались, но бочка рома убедила их в искренности намерений капитана Барнета…


Барнет и не врал. Врал и предавал своих товарищей я – Калико Джек. Но мне было наплевать. Наплевать на виселицу, наплевать на товарищей, наплевать на то, что скажут о Калико Джеке после смерти. Твоя жизнь была для меня дороже чести. Это был сын?


Ж е н а. Сын. Я назвала его Амбруаз.


М у ж. Ты жила долго? Потом?


Ж е н а. Потом. Долго.


М у ж. Дети? Внуки?


Ж е н а. Дети. Внуки. Старших мальчиков в роду всегда называют Амбруаз, а девочек – Анна.


М у ж (кивая на фотографии). Это они там, на картинках?


Ж е н а. Наверное.



Подходят к стене и, обнявшись, смотрят на фотографии.



М у ж. Похож на тебя.


Ж е н а. Угу.



Пауза.



Ж е н а (оглядывая разгромленную комнату). Господи-Боже-мой! Это что ж такое, Котик? Как Мамай прошел…


М у ж (так же). Ни хрена себе! Это ж как это получилось? Вот-те на! А стул-то, стул… нет, ты только глянь – напополам! Ну, варвары! А кто это был-то, Лапа?


Ж е н а. А что – кто-то был? Разве мы кого-нибудь приглашали? Я чего-то не припомню… (Оглядывая себя.) Что это за тряпки?


М у ж. Да и я не помню! А сколько время? Е-мое! Это ж утро уже! На работу вот-вот… А в чем это мы одеты?


Ж е н а. Сейчас я тебе быстренько кофейку… (Идет на кухню.) Как же это?.. Господи, и тут все разбросано…


М у ж. А телек? (Бросается к телевизору, включает.) Ну слава Богу, хоть телек работает. А то сегодня футбол… (Уходит в спальню, на ходу стаскивая с себя “пиратскую” одежду.)


Ж е н а (гремя посудой на кухне). Я мигом, Котик… завтрак… я мигом…


М у ж (из спальни). Лапа! Ты что, брюки от серого костюма в чистку сдала? Я их чего-то не нахожу…


Ж е н а. Чего?


М у ж. Брюки, говорю. Штаны мои серые. Без штанов-то никак… да где же они?.. Штаны – это ж лицо мужчины, Лапа… Наше лицо – в наших штанах! Да где же это, мать твою?.. Лапа!..


Ж е н а. Да там они, висят. Ну сам ничего найти не можешь… “Наше лицо в наших штанах”! – скажешь тоже… Это что – новости передают? Надо про погоду послушать.



Произнося этот текст и вытирая руки полотенцем, Ж е н а выходит из кухни, направляясь в спальню. Проходя мимо телевизора, она увеличивает звук. Передают утренние новости. Ж е н а скрывается за дверью.



Конец



2004

возврат к пьесам

Copyright © 2022 Алекс Тарн All rights reserved.